Элайза услышала его гортанный стон, и он излил свое семя ей на бедро. Сильная дрожь пробежала по его телу.

Ла Вей дал себе минуту отдышаться, его голова склонилась к ее горлу. Его грудная клетка под ее руками вздымалась, как кузнечные мехи.

Элайза поцеловала его в висок.

Но ни один из них не испытывал ни нежности, ни благодарности. Это была всего лишь яростная интерлюдия. Долго сдерживаемое желание было наконец быстро и изящно удовлетворено.

– И еще я думаю, – проговорил Филипп прерывающимся голосом, – что, когда ты придешь ко мне, я покажу тебе, что такое настоящее наслаждение. Ты и думать забудешь, как произносится имя Шеймуса Даггана.

Произнося эти слова, Филипп осторожно вытер бедро Элайзы носовым платком. А затем он опустил ее ногу и расправил платье. После этого он с таким безразличным видом застегнул панталоны, что Элайза невольно спросила себя, сколько раз ему доводилось делать это, потому что все его движения были машинальными.

Однако она знала, что отличается от всех тех женщин, что были у него прежде.

– Это несправедливо… – Еще не договорив, Элайза поняла, что раздраженные, напряженные и не особенно полезные слова не нужны.

Он бережно приподнял ее подбородок.

– Думаю, ты права, – тихо сказал Ла Вей. – Однако, как говорится, tout est juste dans l’amour et la guerre, ma cherie [14]. Мы не искали желания обладать друг другом, но мы сделали это. И ты должна всего лишь найти способ оправдать себя.

Элайза не могла понять, как можно одновременно любить и ненавидеть одного и того же человека."

"Ла Вей поцеловал ее – нежно, легко, в губы, – и ушел. Она видела, как он удаляется по коридору к своему кабинету.

Через пятнадцать минут по дому эхом разнесся звук разлетевшейся на тысячу осколков вазы…

Смущенный Ла Вей стоял, тяжело дыша, и думал о том, что его жизнь, кажется, вновь закрывается со всех сторон стеной, хотя на одно сияющее мгновение ему показалось, что сквозь эту плотную стену прорвался луч солнца.

Она права. Как всегда.

Впрочем, он тоже знал это.

Справедливо это или нет – уже не важно.

Он не имел права делать это с ней. Воспользовался ее страстью, чувственностью, любовью к нему, чтобы получить то, что он хочет. Желание слово когтями впилось в его тело, и когда он пытался избавиться от него, хватка этих когтей становилась только крепче.

Он больше не попросит ее торговать страстью, она не должна испытывать еще больший стыд. Он не станет еще одним мужчиной, который использовал ее и ушел. Не станет он просить ее поселиться где-нибудь на окраине его жизни, в тени, чтобы он мог развлекаться с ней, когда у него выдастся свободная минута. Эта женщина принадлежит свету. Она заслуживает того, чтобы быть любимой и почитаемой до конца своих дней.