До сих пор в ушах стоят жалобные стоны, непотребные ругательства, которыми ее осыпали, скрип кровати… Как будто я не утешала ее после особо жестоких клиентов, предпочитающих что-нибудь особенное в постели, не вытирала ей слезы своей маленькой ладошкой и не упрашивала уйти из этого жестокого дома…

В глазах Хельги сверкнули злые слезы. Окончание фразы она выдохнула, в конце едва не сорвавшись на стон.

– Тише, тише, моя маленькая, – сочувственно пробормотал Абальд, который, увы, по-прежнему оставался около двери."

"Хельга запрокинула голову и почти минуту сидела так – молча и с закрытыми глазами.

Когда она продолжила, ее голос звучал отстраненно, как будто она рассказывала чужую историю жизни.

– Увы, Ирва не долго прожила, – сказала она. – Работа в борделе, вопреки расхожему мнению, далеко не так проста и легка. Тем более там она пристрастилась к вину. Только алкоголь помогал ей забыть о том, что творили с ней клиенты. – Хельга сделала паузу, после чего едва слышно проговорила: – Целыми днями я была предоставлена сама себе. Ирва не обращала на меня особого внимания, топя воспоминания в самом дешевом пойле, на которое хватало жалких подачек графа.

Порой даже приходилось побираться по соседям, благо, что одна из них, которая так и не обзавелась на старости лет мужем и детьми, никогда не жалела для меня горячей похлебки. Жаль, что вскоре она переехала. Подалась в теплые края, сказав, что более не в силах выдерживать хельонские зимы. А Ирва… Она умерла, когда мне исполнилось тринадцать. С ее смертью прекратилась и выдача денег, поскольку граф не желал содержать чужого выродка. Я осталась одна. Надвигалась зима, и ты теперь знаешь, насколько суровы они в Хельоне. И я решила отправиться к матери. Благо, что на смертном одре Ирва рассказала мне, где ее искать. Нет, я не собиралась садиться ей на шею. Просто хотела попросить место в доме. Пусть бы назначила мне самую грязную работу, но я была бы сыта и мне не грозила бы смерть от холода.

И опять голос Хельги, несмотря на все ее попытки сдержать эмоции, задрожал от ненависти. Она несколько раз сжала и разжала кулаки, силясь успокоиться.

– Мать приказала не пускать меня за ворота имения, – прошептала Хельга. Она встретила меня около калитки. Я минут десять, не меньше, изливала ей душу.

Рассказала про смерть Ирвы, про то, как порой неделями она не кормила меня, витая в алкогольных парах, и я питалась гнилыми соседскими объедками. Я так надеялась, что мать ужаснется моей исповеди и пожалеет меня! Я ведь не просила принять меня в семью на равных. Но хотя бы место служанки она могла мне дать? Увы…

Столько горечи и обиды было в последнем слове, что Хельга могла не продолжать. Я уже поняла, каким будет окончание ее истории.

– Нет, она дала мне денег, – продолжила она.