И, если Шатров с нападавшими провозился минуты две, проведя болевой и уронив одного на другого, то Дзагоев просто встряхнулся, сбрасывая с себя налетевших на него бандитов, как огромный медведь сбрасывает охотничьих собак. Здоровенные мужики, которые, впрочем, сильно уступали ему в размерах, разлетелись по стоянке, как игрушечные солдатики, с воплями и матом.

Мне было хорошо видно, а вот слышно плохо. Но и без того картина получалсь полной и страшной. Особенно, когда мои студенты, которым я совсем недавно рассказывала про лирику Маяковского и пресловутое ""Облако в штанах"" и ""Ноктюрн"", рассредоточились по стоянке. Добивая нападавших.

Я поняла, что сейчас, возможно, происходит убийство, и, хоть конечно отлегло, когда осознала, что прямая опасность миновала, но косвенная, пролонгированная, но от этого не менее ужасная в своей неотвратимости опасность наказания за содеянное, только приближается, судя по жестоким взглядам и резким добивающим движениям парней.

Я опять закричала, застучала в стекло, рискуя разбить, но ничего не добилась."

"Вся драка с последующей подчисткой заняла от силы минут пять, но за это время я успела охрипнуть, ослепнуть от слез и сбить кулаки в кровь.

Когда двери внезапно разблокировались резким щелчком, я не выдержала и зарыдала в голос, набрасываясь на сунувшегося ко мне на заднее сиденье Глеба, лупя его ладонями по лицу и плечам, и бессвязно выкрикивая какие-то нелепые претензии. Короче говоря, истерика и отходняк от стресса во всей красе.

Глеб, не сопротивляясь и позволяя себя бить, только смотрел на меня острым, возбужденным взглядом, лишь иногда уворачиваясь от моей ладони, летящей прямо в лицо, и весело скалясь в ответ на бессвязные оскорбления, которыми я осыпала его и Давида.

Я не заметила, что Дзагоев уже сел за руль, выехал прочь со стоянки, несясь на бешеной скорости в черной осенней ночи, не заметила, что Глеб совсем близко, наоборот, радовалась, что могу до него добраться, побить, высказать все, что думаю о нем и его дружке.

Я задыхалась, крича, что ненавижу их, что как они могли оставить меня, запереть, что надо было просто уезжать, что теперь будет? А друг они убили кого-то, да и сами могли пострадать, или пострадали? Руки в крови все, и ссадины на лицах, и дураки они дикие такие, и как так можно: не думать ни о чем, а если узнают, это же крах всему, это же из спорта выкинут, это же доступ на соревнования закроют, о чем они думали, ввязываясь в драку, и глупые, малолетки, дураки…

И больше ничего не сказала. Глеб прервал мой бессмысленный, бессвязный поток, резко нагнувшись и силой целуя распухшие от слез губы.