— Ждем тебя к ужину! — он уже потянулся к ручке входной двери, как я спохватилась:

— А что подумают соседи, когда увидят тебя, выходящим из дома?

— Что мы торговались за дом! Я купил, а он тебе так дорог, что ты не хотела съезжать!

— Ну-ну!

— Кстати, какой следующей будет история?

От резкой смены темы я опешила."

"— М-м… Про маленькую собачку Жужу, — ответила осторожно, чтобы не разочаровать Освальда и вновь не поссориться. Мне ссор уже и так хватило на несколько лет вперед.

Освальд рассмеялся от души.

— Будем с Вейре ждать новой истории про Жужу-обжору. Ее же издавать будем?

— Нет. Если издавать, то тогда сказку про «Гадкого утенка».

Помню, он зло посмеялся, когда рассказывала ее в первый раз. Сейчас тоже ожидала едкую шутку, но вместо этого… Мы стояли с Освальдом близко друг к другу, в сумрачном коридоре, освещенным небольшим окошком над дверью. Он смотрел на меня так невероятно, что этот миг, даже более интимный, чем оба наши поцелуя, более душевный, я сохраню в памяти на всю жизнь.

— Хорошо! — кивнул, обаятельно улыбнулся и вышел из дома.

Провожать до калитки его не стала. Не стоит лишний раз обращать внимание соседей. Им и так хватит поводов для слухов.

Понадобилось время, чтобы умыться, успокоиться и более-менее собранной прийти к Веспверкам.

Слуги уже не удивлялись, что я прихожу к герцогам, как к себе домой. Наверно, обсуждают меня на кухне, да пусть.

Я вошла, отдала Верену накидку и шляпку, направилась к лестнице, как услышала взволнованный голос Вейре.

— Баронесса! Баронесса! — он встревоженный, даже испуганный, торопливо спускался с лестницы. — Как хорошо, что вы приехали! Папа заболел!

— Как? Чем?

— Не знаю! Он вернулся уже с ознобом, весь мокрый! Сказал, что у него болят зубки, и он полоскал их вином! Думаете, ничего страшного?! У него ведь жар!

Я поняла, что случилось, и расхохоталась бы, если бы не взгляд малыша.

— Не волнуйся, — обняла его. — Герцог знает, что делать.

— А я позвал Кратье!

— Как? — удивилась я.

— Написал записку и послал слугу. Папа отказывался его вызывать, и я решил, что надо это сделать самому!

— Ты умница!

— Правда? — Вейре поднял на меня свои глазища, и я поняла, что никудашеньки не уеду от Веспверков. Теперь меня и метлой не выгнать.

— Конечно! — от умиления слезы навернулись.

* * *Освальд полулежал в своем кабинете в кресле, умытый и приведенный в порядок, в идеальном костюме, и маялся похмельем. Когда я вошла, он тяжко вздохнул, приподнял голову и, увидев, что это я, выдохнул:

— Садись, Фина, — и со стоном откинул голову обратно.

— Зубки болят? — поддела.

— Не мог же я сказать сыну, что пьян. Безобразно пьян.

— А передо мной таким показываться?

Освальд хотел что-то ответить, но за дверью послышался шорох. Мы переглянулись.

— Вейре? — позвала я.