В конце коридора, теряющегося на горизонте, возникла фигура греческого Федора, тоже голого до пояса и тоже, кажется, в широких цветастых трусах. А, нет, это фартук. Веселенький такой фартучек с оборочками и бантиками. Странно нынче одеваются греческие боги. И еще было что-то странное, что никак не вязалось с этой ослепительной внешностью и чего Павел сначала не понял: Федор заметно хромал на правую ногу, и хромота эта была давней, привычной, уже вписавшейся в пластику тела и подчинившей ее себе. Врожденное что-то, что ли? Нет в мире совершенства… Бедный парень.

Бедный парень неторопливо подходил ближе, и Павел с каждым его шагом видел все больше подробностей.

Ничего врожденного там и в помине не было. Страшный рваный шрам от бедра почти до щиколотки, грубый, ветвистый, как дерево, — наверное, все мышцы были порваны. На правом боку — еще ветка рваного шрама, правда, уже не такого страшного. Зато совершенно невероятный шрам на руке чуть ниже локтя — очень сложный перелом был, открытый и, скорей всего, осколочный. Похоже, потом его не один раз оперировали. И вся грудь в шрамах — тонких, длинных, неглубоких, нисколько не нарушающих гармонию безупречной мускулатуры и гладкой, слегка загорелой кожи. Федор поймал взгляд Павла, едва заметно усмехнулся и почесал грудь правой рукой. На правой руке не было указательного пальца и половины безымянного. Павел заметил эту снисходительную усмешку — и мгновенно успокоился. Кажется, тут жалеть некого. Вон как этот красавец ловко продемонстрировал все свои боевые раны. Может быть, еще и гордится ими? Ну да, шрам на роже мужикам всего дороже… Интересно, в каких таких сражениях он заработал всю эту неземную красоту? Ему, похоже, и двадцати нет. А шрамам — лет пять.

— Здравствуйте, — спокойно сказал Федор, подходя ближе и с пристальным интересом рассматривая Павла. Почти так же, как Павел только что рассматривал его самого. — Это вы отец Гарика? Я вас чуть позже ждал. Мне показалось, Зоя на час назначала. Извините, я в таком виде… Сейчас оденусь — и мы поговорим. Проходите вот в эту комнату, подождите, я через минуту…

Федор снял фартук — под ним были широкие цветастые трусы, а как же иначе, — и повернулся, собираясь уходить по коридору за горизонт, но тут Павел опомнился.

— Минуточку, минуточку, — заговорил он широкой прекрасной спине. На спине тоже был тонкий белый шрам, слева, прямо напротив сердца. — Я не отец Гарика, это недоразумение получилось!

Федор тут же повернулся к нему и без всякого удивления сказал:

— А, то-то я смотрю — рано… А чей вы отец? Или вы по поводу диплома?

— Да ничей я не отец! — Павел сам почувствовал, до чего глупо это звучит, и заторопился, пытаясь объяснить свое появление: — И я не по поводу диплома… Я вообще-то с Зоей хотел поговорить.