Картошки надо прикупить на зиму да зерна для кур…

— Фу, ты как старая бабка, Илва! — Мира смешно наморщила точеный вздернутый носик. — Картошка, куры! Ты посмотри на себя, глянь только на свои руки!

Смотреть было не на что — и без того ясно, что руки мозолистые и шершавые, загрубевшие от тяжелой работы. Не сравнить с руками Миры, белыми и холеными, не знавшими иного труда, кроме постельных утех.

— Мне пора, — вздохнула я и вновь натянула платок.

— Идем вместе, провожу тебя. Страсть как охота на чужака твоего поглазеть.

— Он не мой.

— И то правда — мой будет, — рассмеялась Мира.

Глиняный кувшин со свежим молоком дожидался меня на стойке у Ираха. Подхватив его, я распрощалась с подругой и вышла во двор.

— Эй, Илва! — услышала позади себя, едва дошла до калитки.

Не надо было оборачиваться, чтобы понять, кто зовет меня — конечно же, Хакон.

— Чего тебе?

— Э-э-э… я хотел…

— Ну, чего? Говори быстрей, я тороплюсь."

"Кузнец все не оставлял надежду добиться моей благосклонности. Но разговоры разговаривать у него всегда получалось плохо, а могучие мышцы, которыми он так любил похвалиться, не производили на меня должного впечатления. В моей памяти сохранились лишь последние пять лет жизни, но их хватило на то, чтобы помнить, как он обошелся со мной в тот первый год. Он и его подельники.

До сих пор содрогаюсь, когда вижу кого-то из них. Тех, что решили посмеяться над блаженной доверчивой сиротой без роду и племени. Хакон тогда притворился, что хочет стать моим женихом, говорил мне красивые слова, подарил оловянное кольцо, которое сам смастерил. Влюбленно смотрел мне в глаза, так сладко целовал мои губы…

«Пойдешь за меня замуж?» — шептал нежно, а я млела от любви.

«Пойду», — говорила.

Глупая дурища.

Так и разыграли они меня, себе на потеху. Хакон велел ничего не говорить Ульве, но нарядиться в свое лучшее платье и прийти вечером к заброшенному алтарю, где он возьмет меня в жены перед лицом старых духов; а оттуда, сказал, поведет меня в церковь, приносить брачные обеты перед Создателем. Там, у алтаря, они и окружили меня: он и его дружки. Хохоча, накинули на меня грязный мешок из рогожки вместо вышитого свадебного платка; каждый из них, издеваясь, произнес надо мной свадебную клятву, получая у старых духов ложное право меня обесчестить…

Уж не знаю, как о том прознала Ульва, но подоспела она вовремя. Ее-то они боялись, хоть и немощная была, всего лишь старая женщина. Ведьмой слыла в Трех Холмах, ведьмой и сказалась насильникам, пригрозив, что если не оставят меня в покое, то превратит каждого из них в лягушку, изловит и пустит на свои колдовские снадобья.

Ну а мне после того случая наказала сидеть в доме тихо и без нужды носа в деревню не казать.