«Нет лекаря лучше волха», – так, кажется, она говорила? Пусть ворожит и молится…

Эрик рухнул рядом со своей недавней противницей, всматриваясь в бледнеющее лицо болотника, завыл:

– Спаси его! Спаси!

Волховка трясущимися, перемазанными кровью руками принялась защипывать края раны, будто вместе их склеить пыталась. Губы ее дергались, шептали что-то…

– Поздно. – Чужак оторвал ее от Бегуна. – Поздно, сестра! Он – человек. Не ведогон, воскрешениям подвластный… Человек! Невинного человека ты убила, сестра. Ведаешь сама – чем наказана. Нет у тебя больше силы…"

"– Неправда! – затряслась она в диком вое. – Неправда!

Бегун от ее вопля очнулся, открыл глаза, окатил меня ласковым голубым светом:

– Прощай… Олег… Может, с Биером… свидимся… оба… певцы…

Я протянул ладонь, опустил ее на холодеющий лоб:

– Эх, Бегун, говорил я тебе – от девки жди беды… Он улыбнулся слабо:

– От такой и помереть… не жалко… А Дрожник ладожский не обманул… Не испугался я… Смерти…

Неужели уйдет и он из моей жизни? Неужели никогда не посмотрит рассветными глазами, не посмеется веселой шутке, не поцапается с Лисом, по-ребячьи наивно, не затянет переливами звонкую песню? Неужели?!

Я поднялся, прихватил Чужака за отвороты полушубка:

– У тебя есть сила! Верни ему жизнь! Волховка, силясь отпихнуть меня, тоже цеплялась за него, молила:

– Сделай хоть что-то… Сделай… Чужак опустил голову, замер.

Бережет силы? На Ядуна копит? Почему раздумывает, почему медлит?!

– Чужак!!! – Ньяр рухнул перед ним на колени. – Меня убей, только его спаси!

– Дурак! – Волх зло встряхнулся. – Не для того он тебя заслонил, чтобы ты помер!

Эрик застонал, ткнулся лицом в окровавленный снег, закачался в безмолвных рыданиях.

– Отцепись… – Чужак отпихнул меня, наклонился, поднял Бегуна на руки, понес к Судному Дереву.

Тот безжизненным кулем висел – ноги по земле ехали, белое лицо запрокинулось к небу, в ясных глазах застыла печальная улыбка. Последняя улыбка…

Бережно Чужак опустился возле древесного ствола, прижал обмякшие руки Бегуна к коре так, словно врастить его хотел в ствол. Лис рванулся было помочь, но я остановил. Чутьем понимал – нельзя мешать волху.

Он сбросил полушубок, сорвал рубаху, приник голой грудью к ране Бегуна и вдруг запел. Негромко, протяжно, будто зверь лесной по сородичу воющий:

Ты плыви, ладья, на Белу реку,

Серым соколом взвейся к облаку,

У Мокошь-земли злату нить возьми,

Понеси ко мне, да не оборви!

Опояши сей дуб нитью золотой,

Повяжи сей дуб с Долею людской,

Пусть в корнях его Ендрик-зверь живет,

Пусть он кровь листам да коре дает!

Затяни на нити свой узелок,

Нареки убитому новый срок!

Я не очень понимал, о чем просит волх, – смотрел во все глаза на Бегуна.