Просто по нашим сведениям, фальшивые документы использовались для устройства также и в ГКНТ. Мне бы поговорить с Риммой Михайловной, поспрашивать ее, вдруг она что-нибудь замечала подозрительное.

Кадровичка еще раз взглянула на анкету и недоуменно приподняла брови.

— Но Дьяконова уже десять лет там не работает.

— В том-то и дело. — Череменин лучезарно улыбнулся. — Преступники, которых мы пытаемся вычислить, действуют с семьдесят третьего года, с тех самых пор, как была введена трудовая книжка нового образца. Те люди, которые устроились в ГКНТ по липовым документам, давно уже уволились и забрали свои трудовые, их сейчас там нет, а мы должны их установить и найти. Возможно, товарищ Дьяконова нам что-нибудь подскажет.

— А-а, — понимающе протянула сотрудница отдела кадров, — тогда конечно.

И уже через пятнадцать минут Леонид Петрович разговаривал с Риммой Михайловной Дьяконовой, словоохотливой и острой на язык женщиной сорока лет, элегантно одетой, кокетливой и весьма привлекательной внешне, но начисто лишенной ­обаяния.

— Где мы можем побеседовать, чтобы никому не помешать? — спросил Череменин.

— Пойдемте.

Дьяконова привела его в какой-то полутемный закуток, где не было ничего, кроме нескольких стульев и прислоненных к стене старых полотнищ с лозунгами «Учиться, учиться и учиться!» и «КПСС — ум, честь и совесть нашей эпохи!», а также плакатов с фотографиями бывших членов ЦК КПСС. «Надо же, — подумал Леонид Петрович, — у них тоже, оказывается, есть такие углы-свалки».

Первые несколько минут ушли на декоративные разговоры о липовых трудовых книжках, по которым недобросовестные личности устраивались в ВЦП, и Римма Михайловна даже вспомнила некоего мастера по обслуживанию электрических пишущих машинок в машбюро Всесоюзного центра переводов:

— Вот он точно преступник, — убежденно говорила она. — Такой странный тип! Очень подозрительный.

Заболтать тему и перевести беседу на нынешних сотрудников оказалось несложным, Дьяконова охотно перемывала косточки коллегам. Заместителя начальника отдела Наталью Максимовну Корнейчук она охарактеризовала кратко и отнюдь не доброжелательно:

— Самовластная особа.

— В смысле — самодур? — уточнил Череменин.

— Нет, в том смысле, что хочет всю власть подгрести под себя, всем распоряжаться, все решать самой, быть в курсе всего. С ней даже в командировки никто ездить не хочет.

— Даже так? Отчего же?

— Мадам во все влезает и все за всех решает, никому продохнуть не дает. Уверена, что только она знает, как правильно, и что никто, кроме нее самой, не сделает так, как надо. Люди рядом с ней чувствуют себя никому не нужной мебелью. Ни слова сказать, ни мнение свое иметь не могут. Разве это приятно? Только Славик и может ее выносить.