– А здесь нас будут насиловать, пока не обезобразимся, а потом съедят! – воскликнула подруга.

– Ты этому все еще веришь? – удивилась Митаюки.

– Я хочу домой, Ми, – жалобно всхлипнула Тертятко-нэ. – Хочу к маме!

– И я, – призналась шаманка.

– Митаюки! – окликнула девушку от костра Устинья. – Идите сюда!

Шаманка взяла Тертятко-нэ, подвела к дикарке, сразу спросила:

– Сюда?

– Сюда, – указала на себя Устинья. – Туда… – махнула она рукой, а потом снова указала на себя: – Сюда.

– Туда, сюда… – повторила новые слова Митаюки.

– А, потом, – отмахнулась дикарка, взяла за руку Тертятко-нэ и повела к одному из стоящих во дворе домов.

Затем женщины все вместе – на этот раз без круглолицего юного ханта – отправились за острог на вырубку, собирать бересту и лыко. Вернувшись с тяжелыми охапками, сели в круг плести корзины и полотно. Вернее, дикарки прибрали себе бересту, а лыко подсунули пленницам. Ну да все едино – работа-то привычная.

Когда стемнело и вернувшиеся воины привычно расселись у костра, Митаюки-нэ опять пристроилась рядом с Матвеем, прижимаясь плечом к его боку. Вместе с ним перекусила, вместе с ним и ушла в башню ночевать.

Шаманка знала, чего захочет ее дикарь, – повторения испытанного на берегу наслаждения. Девушка, конечно же, не стала перечить, усевшись на него сверху, но каждый раз, когда другие воины передвигались или когда от их грубых ласок вскрикивали пленницы, – дергалась, крутила головой, останавливалась. Снова начинала свою игру – и снова сбивалась из-за шумных соседей.

Разумеется, свое удовлетворение воин получил… Но совсем не то, какого так желал.

Та же неприятность с постоянно мешающими соседями случилась и утром.

Матвей Серьга ушел недовольный. Митаюки-нэ крутилась возле дикаря, ластясь и всячески выражая свое сожаление, но тот только отмахивался."

"В обед и вечером ее воин ходил от одного одноплеменника к другому, о чем-то уговаривался, просил, даже, кажется, ругался. И когда они пошли на ночлег в этот раз, не дал ей остановиться во втором чуме, толкнув выше. Там, под крышей, верхний чум оказался разделен надвое лыковым полотнищем – одним из тех, что сама же Митаюки и сплела. С одной стороны расположилась парочка, которую шаманка видела в прошлый раз, а на другую половину Матвей провел ее и указал на брошенный на пол отрез из толстой сыромятной кожи.

Теперь они могли остаться наедине, вдвоем.

Разумеется, в этот раз дикарь получил все, чего желал, и даже немножко больше. А когда он затих, весь распластавшийся и счастливый, Митаюки приподнялась на локте, задумчиво водя кончиком пальца по бесчисленным шрамам воина.

Она томилась в плену только пятый день. Однако у нее уже появился свой мужчина, свой чум и кое-какое уважение.