Белла посмотрела ему в глаза и улыбнулась.

– Да, и теперь я просто дочь и сестра лорда, принадлежащего к самому древнему и могущественному графскому роду в Шотландии.

Лицо ее мучителя побагровело. Пусть муж дал ей отставку, а король отнял титул, но в ней по-прежнему течет благороднейшая шотландская кровь, и грубый мужлан вроде Саймона не годится ей в подметки.

Когда несколькими месяцами ранее Маргарет, единственная ниточка, связывающая Беллу с внешним миром, принесла ей известие о смерти мужа, она не почувствовала ровным счетом ничего: ни радости, что человек, два года добивавшийся ее смерти, встретил собственную смерть, ни простого облегчения, что больше его никогда не увидит.

Ее единственной заботой была дочь. Джоан осталась одна-одинешенька. Что с ней будет?

Смерть Бьюкена придала ей новой решимости выбраться из этого кошмара и вернуться к дочери, чего она никак не сможет сделать, если примет монашеский обет.

В три шага Саймон пересек каморку, вырвал из рук шитье и грубо схватил ее в объятия. Она обмякла, как тряпичная кукла. Белла привыкла к подобному обращению, а посему не сопротивлялась и не выказывала страха.

Саймон был грязным и злобным негодяем, который при каждом удобном случае норовил облапать ее или дать тычка, но худшее, на что он осмеливался, так это грубые объятия и несколько синяков.

Он хотел взять ее силой – она и не помнила, сколько раз, – но, несмотря на варварское обращение, которому подвергли ее английские короли, они все же оставались рыцарями. Беллу защищал ее статус, и она никогда не позволяла Саймону о нем забыть.

Его лицо было так близко, что Белла видела черные угри на пористом уродливом носу.

Привыкшая к его зловонному дыханию, она, вместо того чтобы отпрянуть, лишь презрительно сморщила нос.

– Ты просто наглая никчемная шлюха! Ты годами выставляла себя напоказ, пытаясь меня соблазнить и помешать выполнить долг. Посмотри-ка на себя теперь: бледная тощая курица. Я рад, что избавлюсь от тебя! – Он яростно встряхнул ее. – Но придержи-ка лучше свой острый язык. Монашки не столь терпимы, как я, по части греховной гордыни.

Белла могла бы рассмеяться, да только это стоило слишком больших усилий.

Так это она соблазняла его? Он, оказывается, терпим? Без сомнения, этот фигляр свято верил в то, что говорил. Но он нанес удар по остаткам тщеславия, что она сумела сохранить. Неужели годы заточения, опустошив ее душу, взяли столь же суровую дань с ее внешности? Уже больше двух лет Белла не видела собственного отражения в зеркале.

Впрочем, какая разница, если она будет в монастыре?

Белла молчала, отвечая на его гнев невозмутимым, бесстрастным взглядом. Он этого терпеть не мог.