Носитесь как угорелые с проклятием своим, а читать не научились, дурни безграмотные. Не бывает в мире света чище, чем сияние любящего сердца. Нету любви и света не будет.

— Мама отца до смерти любит, толку то…

— Взаимной любви, дурила. ВЗАИМНОЙ. Иди уже, чтоб глаза мои тебя не видели такого неприкаянного. Иди, пока не увели девку-то.

Сначала хотел возмутиться, мол что ты про любовь свою заладила. Не моя песня точно. Не любил никогда и не планирую, но бабка будто мысли мои читала, сложила кости свои на груди, смотрит лукаво, с усмешкой, как в самую душу…

А ведь и правда, вру себе, который день. Мечусь, как зверь в силках, цепляюсь за собственную реальность, вырваться пытаюсь, а сил не хватает.

«Ни сил, ни воли».

Пренеприятное открытие разлилось по телу злобой. Вот ведь пошутили надо мной боги! В человечку! Разрисованную, как распоследний маргинал, наглую, бессовестную, перепробовавшую, небось добрую сотню мужиков!"

"От этой мысли хотелось убивать.

Закрыть её в комнате и чтоб вообще оттуда даже нос не высовывала! Пусть бы не видел её никто, да слюни не пускал на чужое добро. Не к месту вспомнилось, как постанывала она, как терлась о мои пальцы в этом вот самом гардеробе. Зло рыкнув, схватил с вешалки пиджак и, не глянув даже на бабку, вылетел из комнаты.

Где она?

С Лихом небось, улыбается ему, шутит. Мне, зараза, никогда так не улыбалась. Смотрит, как кусает! Чем я хуже Тимофея, спрашивается?

Хлопнув дверью, на ходу накидывая пиджак, спустился в зал, злясь, что слишком много народу и нельзя просто открыть портал, выйдя к гостям из чистого воздуха. Пришлось как смертному пешком, на своих двоих.

Медленно, мучительно медленно.

А в голове по кругу бабкины слова: “Горыныч-то знает чего хочет, через костры прыгали, за руки”.

Прищурившись, ищу крашеную макушку. До сих пор бесят кислотные эти цвета, а вот не могу её обычной представить. Какие у неё свои волосы вообще? Светлые? Тёмные? Да какие бы ни были! Не за волосы засела под кожу, отрава эта.

—Кир, где Серый? — не здороваясь, Волков, поймал за локоть.

— В душе не имею, сам ищи, — недовольно рыкнув, злой, что задерживает меня, дёрнул плечом, скидывая захват. Заметил боковым зрением, что Олег пожал плечами.

К грубости моей все Навьи давно привыкли. Боялись. Уважали. Знали, что если тьма возьмёт верх, то уже и сам себя не контролирую.

Нет мне тогда ни родных, ни друзей. Каждому по заслугам отвешу по заповедям Чернобожьим.

Знали бы они, как трудно потом, придя в себя, мириться с совестью, смотреть в глаза тем, чью волю смял Силой. Временами я завидовал Горынычу, он хоть не помнил по утру ничего, а мне с этим грузом жить. С каждым блядским разом все тошнее, прикрываться сучьим нравом, высокомерием и безразличием.