Накинулся, точно голодное животное — обезумевшее и неистовое в своей жажде и ненасытности. Как человек, который неделю не пил, набросился на мягкие губы, разрушая этим поцелуем все преграды, стирая к чёрту любые сомнения, что, возможно, ещё оставались до этого мгновения.

С рассветом, возможно, придёт сожаление, но это будет потом. Сейчас же я нуждался в этой женщине так сильно, будто бы мог умереть, прервав поцелуй и отпустив её. Это чёртово наваждение, заставившее меня ходить к ней в больницу каждый день, виться у палаты, что тот стервятник, но я не мог от него избавиться.

Но что-то подсказывало, что не поможет.

Тихий стон вырвался на свободу, и я поймал его губами, запер внутри себя, чтобы никогда и никому не отдавать. Лана обхватила руками мои плечи, блуждала по ним, лихорадочно оглаживая ткань. Схватилась за ворот рубашки, как за спасательный круг, а я удерживал её, чтобы не упала, хотя сам готов был рухнуть прямо на газон и здесь, не заходя в дом, заняться сексом.

Но так нельзя. Не в первый раз так точно.

— Чёрт, как же я тебя хочу, — прохрипел, оторвавшись от губ, но снова поцеловал, вторгаясь языком в приоткрытый рот, сплетаясь с её, наслаждаясь этим моментом, как наркоман — очередной дозой.

Мой золотой укол, моя сладкая мука.

Сделал шаг в сторону входа, но понял, что так будет долго, потому подхватил на руки невесомое тело, а Лана слабо вскрикнула, когда я в порыве прикусил её губу. Но не попыталась оттолкнуть, лишь обвила ногами и начала целовать моё лицо. Провела языком по линии нижней челюсти, очертила им кадык, а я растрепал её причёску, распуская светлые локоны по плечам.

Когда дошли до входной двери, кое-как, не иначе чудом, нащупал в кармане ключи, и уже через пару жутко долгих мгновений мы оказались в доме.

Прижал Лану к двери спиной, продолжая удерживать на весу, а чёрное платье задралось, обнажая длинные ноги, обтянутые тонкими чулками. Чёрт, охренеть. Над кромкой эластичной резинки белела кожа, сводя меня с ума, и мне отчаянно хотелось целовать каждый сантиметр стройного тела, пока губы не распухнут, и даже после…

— Мы так ни до какой кровати не дойдём, — прошептала на ухо Лана, а я сильно сжал её бедро, снова ловя губами громкий стон.

Это был не звук боли, но удовольствия, и каждый стон, что вырывался из горла Ланы, казался музыкой и возбуждал похлеще любого порно.

— Ну и пошло оно… Мест, что ли, больше нет, кроме кровати?

Я плохо владел голосом, и он срывался то ли на хрип, то ли на рык, но это меньшее, что волновало меня. В паху немилосердно жгло, а в пояснице покалывало, и казалось: не получу разрядку, сойду с ума.

— Хочешь меня? Не будешь жалеть? — шептал, дробя слова поцелуями и укусами нежной кожи на шее.