Тяжёлые мысли мельтешили в голове, и я пытался хоть как-то отвлечься, но получалось не очень-то хорошо. Раз за разом возвращался ко всему, что навалилось на нас в последнее время, и не мог поверить, что проблемы можно оставить позади.

Видел ли я женщин красивее? Бесспорно. Но только в Лане жил тот свет, что делал её особенной. Её открытость, доверчивость, готовность на всё и доброта — слишком большая ценность во все времена, чтобы я мог позволить себе упустить Лану.

Я не смог бы её отпустить, как бы не проигрывал этот сценарий в голове тысячи раз.

За окном моей спальни разливался мягкий свет — утро окончательно вступило в свои права, а Лана так смешно морщилась, когда солнечные лучи касались её лица, разрушая хрупкий сон. Мне нужно было собираться, нужно было ехать на работу — и так слишком заотдыхался, но я не хотел ни будить Лану, ни уезжать, не попрощавшись.

Но на работу мне нужно было попасть срочно, потому что не выходили из головы слёзы Ланы и её слова о том, что Рус ей нахамил. Какого чёрта это трепло о себе возомнил?

Не знаю, где я нашёл в себе силы сдержаться и не ломануться к Русу сразу же, как только Лана мне всё рассказала. Я должен был посмотреть этому утырку в глаза, должен был. И не только это. Но не смог оторваться от Ланы, нуждаясь в ней, её теле и губах гораздо сильнее, чем в возмездии."

"— Который час? — спросила Лана хриплым от сна и сексуальных криков голосом и потянулась. Простыня съехала вниз, сбилась в комок в районе талии, и моему взгляду открылась самая желанная грудь на свете. Небольшая и аккуратная, она так и манила, чтобы к ней прикоснулись губами.

И я не удержался: перекатил Лану на спину и сделал то, что хотел больше всего: накрыл твёрдый, точно камушек, сосок губами. Лана охнула, запустила в мои волосы пальцы, привлекая мою голову ещё ближе.

— Ненасытная, — усмехнулся я, прикусывая сосок. — Я снова тебя хочу.

— Сумасшедший, — выдохнула шумно, а я спускался всё ниже, касаясь губами шелковистой кожи, целуя каждый её сантиметр.

Лана пахла солнцем и любовью, сексом и нежностью, счастьем и горечью лавандовых полей. Я хотел показать ей весь мир, я хотел быть с ней каждую минуту грёбаной жизни, которая впервые за столько лет обрела смысл.

— Арманд, что ты делаешь? — напряглась и замерла пойманным зверьком, когда я лизнул внутреннюю сторону стройного бедра. — Нет, не надо!

— Ты боишься чего-то? — спросил между поцелуями, крепче держа её в своих руках, чтобы не убежала.

А она ведь хотела — вон как заёрзала на кровати.

— Куда собралась? Лежи! — приказал, и она послушалась. Правда, не расслабилась.

— Если не хочешь, не надо, не заставляй себя, — лепетала, но с каждым моим поцелуем голос становился всё глуше, а дыхание тяжелее.