Я собирался продолжить семейное наследие, и мы собирались править миром.

Это было до того, как мы стали злодеями в историях друг друга.

— Твое или мое — все равно, — рот моего отца искривился, эта мысль не нравилась ему настолько же, насколько мне.

Я смотрел в окно на сады. За ними лежала Богота, Колумбия и весь мир.

В нашем доме традиции были тюрьмой, в которую не попадало ни одно изменение, и никто не мог выйти. Я был к выходу ближе всех, но ярмо страха привязало меня к земле, как проклятие привязывает духов к смертным.

Я пробыл здесь всего один день и уже задыхался.

Мне нужен был глоток свежего воздуха. Хотя бы один.

— Твоя мать оставила тебе письмо. — Пять слов. Одно предложение.

Это было все, что нужно, чтобы разрушить мою защиту.

Мое внимание вернулось к кровати, на которой сияла удовлетворенная улыбка отца. Несмотря на физическую слабость, он снова контролировал ситуацию и знал это.

— Она написала его, когда ты родился, — сказал он, и каждое слово обрушилось на меня, как валуны в лавине. — Она хотела подарить это письмо тебе на двадцать первый день рождения.

В ушах звенело, пока последствия его слов не обрушились на меня и не взорвались.

Грибовидные облака взвились в воздух, лишив меня возможности дышать.

Все ее вещи были уничтожены в огне — фотографии, одежда, сувениры. Все, что могло напомнить мне о ней, исчезло.

Но если она написала мне письмо… мой отец не стал бы упоминать о нем, если бы оно не было в целости и сохранности. А если оно было в целости и сохранности, значит, частичка ее жизни продолжала жить.

Я сглотнул эмоции, разгоревшиеся в горле.

— Мне уже далеко за двадцать один.

— Я не помню. Это было так давно, — его голос угасал. У нас оставалось не так много времени до того, как он снова отключится, но мне нужно было знать о письме. Как оно не сгорело вместе с остальными ее вещами? Где оно было? И самое главное, что в нем было?

— Она хранила его в одном из наших сейфов, — еще один хриплый вздох. — Сантос нашел его, когда приводил в порядок мои дела.

Сантос был нашим семейным адвокатом.

Сейф объяснял, почему письмо было в целости и сохранности, но порождал еще массу вопросов.

— Когда он его нашел? — тихо спросил я.

Как долго отец скрывал это от меня и почему решил рассказать именно сейчас?

Он отвел взгляд.

— В верхнем ящике моего стола, — прохрипел он. Его глаза опустились, а дыхание стало более медленным.

Предчувствие впилось в меня зубами, когда я уставился на его распростертую фигуру. Он был кожа да кости, настолько хрупкий, что я мог бы переломить его пополам одной рукой, но, как и подобает Альберто Кастильо, даже со своего смертного одра он оказывал на меня неоправданное влияние.