Ночной фронт кипит, окрашенный багровыми вспышками, пронизываемый яростными трассирующими линиями. Вдалеке, за горизонтом, среди шума стрельбы различаются тяжелые удары артиллерийской канонады, глухие и протяжные, словно могучие удары гигантского сердца. Ветерок в кроне дерева треплет листву, я переступаю ногами, и этот хруст сухих ветвей под ногами здесь, в тылу, напоминает о хрупкости природы перед мощью войны.

Война идет с июня месяца, а мне уже порой кажется, будто сама земля стонет и кричит от боли, проклиная людей за их неугомонное стремление к разрушению. Фронт, смерть, грохот! В воздухе ощущается удушливый запах пороха, смешанный с дымом и гарью, причудливой завесой окутавшей поле боя. Там слышится рев моторов, тяжелых танков.

Там, на передовой, среди окопов и блиндажей, тени солдат мелькают под бледным, неверным светом редких ракет. Лица солдат напряжены, запачканы грязью и разводами пота, они прижимаются к земле каждый миг жизни, вытягивающимся в целую вечность. Команды и приказы смешиваются с рассыпным треском автоматного огня и взрывами минометных залпов. В опустевших деревнях и поселках, нарушенных этим адским гимном, казалось, заглохло время. Те, кто остался, в ужасе прислушивались к гулу сражения, проникавшему сквозь стены выжженных домов, и чувствовали, как звуки войны истребляют покой и надежду на спасение."

"Однако стреляли уже не только на востоке, не только на линии фронта. Стреляли и в поселке. В небо поднялся столб огня, осветив все вокруг, и в этом неверном трепещущем свете я увидел, как к мосту несется с потушенными фарами низкая автомашина-амфибия. Столб огня в поселке вдруг вздрогнул от разрыва и заметался. Стрельба была одиночная и очередями. Странная какая-то стрельба. Снова взрыв, крики людей, рев моторов. В поселке заводили машины. Когда амфибия подлетела к мосту, с переднего сиденья поднялся человек и стал озираться по сторонам. И только тогда я узнал Сосновского в накинутом на плечи клеенчатом немецком армейском плаще.

– Быстро на заднее сиденье! – крикнул Сосновский, включая передачу, и машина рванула с места, переезжая через мост. – Там немецкая форма, но ты пока не надевай, – не оборачиваясь, через плечо крикнул Сосновский. – Может, и не пригодится еще. Скрипки тоже сзади, так что осторожнее там, Максим!

Пашкевич сидел на переднем сиденье, вцепившись руками в приборную панель и все время подскакивая на кочках. Он часто оборачивался и косился на тюк со своими скрипками. Я тоже несколько раз оборачивался и видел свет автомобильных фар. Правда, было непонятно: это погоня за нами или немцы совершают какие-то другие телодвижения. Огонь горел ярко, столбы огня поднимались до неба, и там все время что-то взрывалось и стреляло.