И не было никакой преграды в этом полете — над городом, только что уснувшим, над Обью, таящейся подо льдом, над пожарной каланчой, украшенной желтой точкой газового фонаря, над плавными изгибами железнодорожного моста, надежно соединявшего два берега.

Летели…

И разве в людской власти было их остановить?

Чукеев отпрянул от дыры в стене, ударил себя кулаком по колену: «Черт возьми, да они же, они…»

4Наконец-то!"

"Стараясь сдержать волнение, Николай Иванович аккуратно сложил газету, но затем не утерпел и снова ее развернул. Еще раз прочитал на последней странице маленькое объявление, обведенное тонкой линейкой с виньетками по углам.

Оно гласило: «Любимый Митя! Пылая сердцем, я жду тебя в оговоренном месте в день годовщины нашего знакомства. С утра до вечера. Вечно твоя Лика». Дурацкое это объявление, а их в последнее время стали печатать в газетах все больше — появилась такая мода, серьезного человека никогда бы не заинтересовало, а тут… Николай Иванович прямо-таки светился, обнаружив восторженную чепуху некой Лики.

Именно этого объявления он нетерпеливо ждал все последние дни, вернувшись из Томска, куда внезапно уехал, ничего не объяснив Кузьме, и так же внезапно вернулся.

— И чего там прописано? — спросил Кузьма ленивым голосом.

— Пишут, братец, что спектакль наш движется к финальному аккорду. Пора опускать занавес.

— Жалко…

— Чего тебе жалко? — быстро уточнил Николай Иванович.

Кузьма протяжно и сладко зевнул, так что щелкнули скулы, размашисто, всей пятерней, почесал волосатую грудь и печально ответил:

— Одно мне жалко, Николай Иванович, что опять придется из тепла да неги на улицу выбираться. Пригрелся я тут, сытый, пьяный и нос в табаке.

Только разнежился — ты приехал. А твой занавес отпускать — это опять по городу бегать да сопли морозить. Оно, конешно, холодов больших нонче на дворе нету, скоро тепло грянет, а все равно — пригрелся я тут…

Кузьма и впрямь, наряженный в чистую рубаху, помытый и причесанный, лоснился от удовольствия, похожий на сытого кота. Продолжая зевать и почесывать грудь, он прижмуривался и шевелил пальцами босых ног, по-царски возлегая на высокой деревянной кровати.

Что и говорить — блаженствовал Кузьма в маленьком домике, в котором ему удалось найти приют, пока Николай Иванович находился в Томске.

Донельзя довольный этим обстоятельством, он раз пять уже рассказывал Николаю Ивановичу, как случайно встретил в лавке старую свою знакомую, как рассказала она ему, что недавно овдовела и собирается переезжать к родне в Болотное, что на старом тракте стоит, они ей там и жилье уже подыскали, ехать надо смотреть, а городской дом оставить не на кого… Кузьма тут же и предложил: и за домом погляжу, дорогуша, и денежков приплачу немного. Одним словом — сладилось.