Странно, но они никогда не простужались, даже если сидели в холодной воде до посинения и возвращались со стучащими зубами. Теплая печка лечила все. А может, лучшим лекарством было парное, теплое еще молоко, от которого пахло клевером. Или бабушкины руки, с шершавыми, заскорузлыми, грубыми пальцами с выступающими косточками, ласковее которых, казалось, нет ничего на свете.

Папа был самым младшим, а значит, и Сашка Веретьев тоже, и бабушки не стало, когда он был еще совсем маленьким. Лет восьми-девяти от силы. Его по инерции еще отправляли в деревню на лето, вот только без бабушки она утратила все свое очарование.

Казалось, даже молоко теперь пахло не цветами, а навозом. И печку летом никто не топил, предпочитая готовить на газовой плите, которая стояла в коридоре. И по головам детей никто не гладил, потому что тетке было совсем не до этого. Накормить и обстирать всю ораву – это не ковер в городской квартире пропылесосить, как она говорила Сашкиному отцу, пеняя на то, что на нее опять повесили всех детей.

Из-за этих постоянных попреков Веретьеву-младшему даже в деревню ехать не хотелось. Нет, конечно, там было классно.

И ночная рыбалка, и охота на раков, и печенная в костре картошка, и страшилки, которые так сладко рассказывать друг другу, сидя на окраине деревенского кладбища. И друзья. Но бабушки не было, и ее ласки тоже, а теткины попреки были. И очень скоро ездить в деревню Веретьев перестал.

Тепло печки, запах молока и бабушкины руки, так же как и жар, поднимающийся от растрескавшейся сухой земли, нагретой на солнце, он почему-то больше никогда не вспоминал. Жадные трещины, всплывающие в памяти, всегда были связаны лишь с войной, на которой ему довелось побывать.

От них пахло не летом и солнцем, не прибитой пылью, а кровью, жаждой, потом и потерей. С той поры Веретьев никогда не любил жару, слишком очевидно напоминающую о его военной жизни. От жары он укрывался в прохладе лесов, увлекшись поисковым движением. И вот спустя столько лет вдруг получал наслаждение от давно забытой и вновь нахлынувшей на него прелести деревенского лета. Жаль, если пойдут затяжные дожди. Оказывается, он любит жару.

В своем теле сейчас он тоже ощущал ровный, давно забытый жар еще не до конца схлынувшей страсти. Источник этого жара сейчас тихо спал, пристроив медовую голову у Веретьева на плече.

Было что-то символичное в том, что их первый раз случился не в постели, а на деревенском сеновале. Они поднялись туда, убедившись, что Ванечка спит, и, как оказалось, совершенно правильно сделали, потому что иначе они совершенно точно разбудили бы ребенка.

Веретьев стонал и рычал, будучи не в силах сдерживаться. Его пальцы тискали, мяли, гладили, сжимали, исследовали совершенное Иринино тело, открывавшееся ему как новая земля первооткрывателю.