Так и тащился по жизни, израненный больше душой, чем телом.

Даже то, что с помощью волхвов и плотников сумел приспособить деревянную культяшку вместо ноги, уже ходил сам, не могло вернуть к той жизни, ради которой стоило топтать зеленый ряст. Нерастраченная сила рвалась из хилого тела, душа болела, искала боя, работы.

Однажды к нему зашел высокий хмурый старик. Огляделся, хмыкнул, завидев на стенах меч и щит, боевой топор, лук. Борис ежился, в бою готов сойтись с любым, но про этого верховного волхва рассказывали много нехорошего.

Будто подземных упырей вызывает, грозу накличет и отгонит, по ночам ради забавы в волка перекидывается.

– Гляжу на тебя, – сказал волхв глухо, – мается твоя душа без дела… Мается?

– Мается, – подтвердил Борис нехотя.

– Добро. Если душа мается, значит – есть.

– А у кого не мается? – рискнул спросить Борис.

– У того ее нет, – ответил волхв просто. – С душой так… Либо она болит, либо… ее нет. Ты как раз сейчас уже готов.

– Для чего? – насторожился Борис.

– Для настоящей жизни, – ответил волхв просто.

– Я?

– Когда ты был здоров, – объяснил волхв терпеливо, – ты не был еще человеком. Ты был… дочеловеком. Что могучая плоть и обе здоровые ноги? У коня их четыре! У быка плоть еще мощнее, но он всего лишь бык. Ты становишься человеком! Твое бычье естество унижено молоньей Перуна, зато душа проснулась. А разве раньше она могла пробудиться?

Теперь трудиться Борису пришлось от зари до зари.

Он падал от изнеможения, голова раскалывалась, но он вбивал в нее все новые и новые заклинания, обряды, тайные знания волхвов и впервые был счастлив, ибо перед его взором открывались невиданные миру бури, битвы, он видел, как сотрясаются основы бытия… Тут тоже можно было скакать на огненном коне, метать копье, сражать целые народы, и все это – не выходя из капища, откуда следили за ним суроволицые боги.

Только волхвы вели записи, передавали их новым поколениям волхвов.

Борис, разбирая бессонными ночами трудные записи чертами и резами, ахал и бил себя кулаком по уцелевшему колену. Он узнавал про битвы русов с неведомыми ныне народами, про древних правителей, про вторжения чужих племен, про города, от которых не осталось даже руин…

Оторвавшись от записей, ковылял с одурманенной головой по околице, а в мозгу что-то соединялось, складывалось, и вот уже он хлопал себя ладонью по лбу.