Её покрывшуюся возрастными пятнами кожу настолько глубоко избороздили морщины, а волосы не столько поседели, сколько побелели, что лицо можно было принять за неумело отлитую восковую маску.

Скрюченными, узловатыми пальцами, она перебирала мешочки, смешивая в ступке смеси. Сухая, как ветвь мертвого дерева, укрытая плотными одеждами из шерсти и сложной ткани.

На секунду Хаджару даже показалось, что это опять Мэб играет в свои игры, но спустя несколько ударов сердца, генерал убедился, что перед ним простая смертная.

Если так можно было назвать ту, что что-то прошептав, заставила одеяла ненадолго подлететь над генералом, а затем снова опуститься, только уже другой стороной — сухой от пота и сгустков крови.

А затем она снова что-то сказала и к кровати подбежала табуретка. С неё взлетела тряпка, сама обмакнулась в миску с водой, где поплескалась среди осколков льда, а затем, холодная, легла на лоб генералу, где умастилась сытой кошкой.

И все это можно было бы списать на магию слов, если бы не один небольшой нюанс. Хаджар провел больше века с одним из могущественнейших магов смертного региона — Артеусом Лецкетом.

Юношей, по меркам адептов, но силой, превосходящей тысячелетних мудрецов, что делало его не столько гением, сколько — монстром.

И при этом он не сейчас мог исполнить те же трюки, что и старуха.

— Меня зовут…

— Хаджар, сын Хавера, генерал из внешнего мира, — несмотря на внешний вид, голос женщины звучал мягче патоки. — Я знаю, кто ты.

Генерал попытался подняться на подушках, но одного взгляда старухи хватило, чтобы какая-то чуждая сила прижала его обратно. Если бы он захотел, то смог бы с ней справиться, но вопрос — зачем.

— Разумно, — кивнула старуха, словно почувствовав смятение разума раненного.

Опираясь на кривой посох, больше похожий на клюку, она поднялась и пересела на край кровати у изголовья, после чего снова что-то прошептала и склянки поднялись со столешницы, перелетев ей в руку.

Она взяла что-то похожее на кисточку, только вместо волосков у той обнаружилась щетина из слишком длинных еловых иголок. Старуха принялась смачивать странное приспособление в баночке, после чего, игнорируя раненную ногу, обмотанную пахучими повязками, посмотрела в глаза Хаджару.

— Будет больно, — произнесла она.

— Я гото…

Хаджар не был готов. Сколько раз он убеждал себя, что знает боль лучше собственной ладони, но каждую новую встречу та находила все новые грани в своих безграничных просторах нечеловеческой агонии.

Всего несколько мгновений Хаджар смог вытерпеть, после того как иголки, смазанные мазью, впились ему в грудь, с легкостью пронзая не только плоть, но и кости, а затем позорно выключился, не успев даже вскрикнуть.

Когда он снова пришел в себя, то опять увидел старуху за столом.