Хаджар молча приложил ладонь ко рту раненного, после чего скрутил шубу тугим валиком, приложил к ране, а затем снял собственный пояс с ножнами, и, используя последние в качестве рычага, закрутил пояс так, чтобы тот прижал шубу и стянул рану.

Не без труда взвалив хрипящее тело соратника на спину, генерал развернулся и направился в обратную сторону.

В сгущающихся сумерках Хаджар пробирался по хрустящему снегу, проваливающемуся под ногами. С каждым шагом, придавленный весом огромного северянина, генерал проваливался едва не по колено.

Военная наука гласила, что в такой ситуации следовало оставить Бадура на милость его судьбы, но… Хаджар не верил в судьбу.

И уж тем более, куда больше, чем в науку, он верил в собственные силы — возможно это то единственное, во что он смог уверовать за все эти года..

Несмотря на боль в мышцах, он, не позволяя себе лишних мыслей, двигался вперед. Бадур в какой-то момент отключился и тишину вокруг нарушало лишь их неровное дыхание.

Впереди мерцали далекими звездами, в кое-то веки расщедрившимися на тепло, мерцали вновь зажженные огни деревни.

Спустя двадцать минут к ним подъехали сани, запряженные лающими псами. С них, возглавляемые Павуром, спустились воины и, что-то крича и отдавая друг другу резкие и звучные команды они начали…

Что именно те начали, Хаджар уже не видел. Его глаза закрылись, и он так и остался стоять по колено в снегу, залитый своей и чужой кровью, держа на плечах того, кого знал первый день и кому не был ничем обязан.

Просто потому, что так — правильно.

В последние годы, даже десятилетия, Хаджар просыпался преимущественно в не самых приятных ситуациях, а глаза открывал исключительно благодаря усилиям воли.

Так что в качестве приятного разнообразия было неплохо очнутся с легкой ленной негой, опускавшей веки, а телом ощущать не острые камни или тянущую боль от ран, а теплые перины и шерстяное одеяло. Не говоря уже о том, что ноздри игриво щекотал запах травяной настойки.

За последние сто двадцать лет Хаджар уже успел подзабыть какого это — ощущать запахи мокрой от росы травы или пышной хвои.

Он открыл глаза, обнаружив себя на широкой кровати, чем-то напоминающей ту, на которой лежала Лэтэя.

Через окно пробивались скромные лучи солнца, застывшего размазанным пятном масляной краски где-то позади дымки плотных стяжков серых облаков.

Чем-то этот вид напоминал небо Города, вызывая в душе Хаджара чувства, родственные ностальгии, пусть и весьма далекого родства.

Около него, за небольшим столиком из старой древесины, среди множества глиняных баночек и пары склянок из вулканического стекла, сидела женщина."

"Вернее — старуха.