– Нет, нет, нет, нет! Только подумать, инспектор! Да я никогда, никогда не позволил бы себе подобного посягательства… Солгав, как я солгал, я вовсе не намеревался выпятить себя. А просто надеялся слегка осадить этих вынюхивающих старых… я хочу сказать – дам Церковного комитета.

Мне вспоминается один наш друг, школьный учитель – я подумал о Гренфеле, моя дорогая, – пояснил он своей жене, – который однажды признался мне, что он, добрейшая кротчайшая душа, в начале каждого нового семестра бывал неоправданно жесток со своими учениками, даже наказывал тростью за самые ничтожные провинности, как ни было ему это тягостно. Однако он верил, что столь чрезмерная в самом начале демонстрация его авторитета в дальнейшем полностью избавит его от необходимости вновь прибегать к трости. Ну, так в определенном смысле то же попытался сделать и я. И позволил себе сказать в самом начале одну маленькую неправду – просто для подкрепления моего авторитета, – надеясь, что мне больше никогда не придется прибегнуть ко второй лжи.

– Да-да, – перебил Трабшо. – Я понимаю, как это могло произойти. Но я вынужден снова спросить вас: в чем заключалась эта ложь?

– Эта ложь? – сказал священник печально. – Эта ложь утверждала, будто на всем протяжении войны я был армейским капелланом во Фландрии. Ничего такого, вы понимаете, никакого геройства, никакого упоминания в сводках. Я просто создал у моих прихожан впечатление – немногим более, чем впечатление, уверяю вас, будто я… ну…

– Понимаю. Вы утверждали, что участвовали в военных действиях в Европе, тогда как на самом деле?…

Священник почти буквально повесил голову."

"– На самом деле я служил клерком в одной фирме в Олдершоте. Я еще не был рукоположен, а вдобавок признан непригодным для военной службы. Мои ступни, если вы понимаете.

– Ваши ступни? – повторил старший инспектор.

– Они плоские. Боюсь, у меня врожденное плоскостопие.

– Ага. Понимаю, понимаю. Что же, викарий, – продолжал Трабшо благодушно, – должен сказать, на мой взгляд – вполне простительная выдумка. Никакой причины, чтобы кто-нибудь поднял шум, верно?

– Да, – сказал священник, – возможно, если бы все этим и ограничилось.

– Значит, имелось и что-то еще?

– Боюсь, дело вышло из-под контроля. Я уверен, вам известен старый стишок: «Какую паутину мы сплетаем, когда обман впервые в ход пускаем»? Едва я произнес первую ложь, как оказался пойманным в собственную паутину. Даже хотя опровергал всякое предположение, что мог вести себя героически, полагаю, я грешил, попустительствуя заблуждению.

В результате эти приходские дамы сочли само собой разумеющимся, что я обезоруживающе скромен касательно моего военного прошлого, и принялись допекать меня расспросами обо всем, что я видел и делал на фронте.