Все местные дамы – нет, инспектор, мне не хотелось бы представить их ВСЕХ как пронырливых сплетниц, – но все местные дамы, СОДЕЙСТВУЮЩИЕ приходским делам, вы понимаете, организующие наши Благотворительные Распродажи, и Загадочные Экскурсии, и Прогулки в Шарабанах для стариков, так все они прямо-таки пребывали на седьмом небе, поскольку у них не было помехи в лице супруги священника, которая руководила бы всеми этими мероприятиями, как требует традиция.

А потому, по меньшей мере в первые месяцы, мы влачили довольно одинокое существование. Вообще это одинокие края, и у нас были обычные наши затруднения с обретением новых друзей. И вот, не подумав о возможных последствиях, Синтия немедленно и рьяно принялась за исполнение обычных обязанностей супруги приходского священника и, боюсь, только наступила кое-кому на ногу. И потом у нас дома даже произошло что-то вроде публичного объяснения, если можно так выразиться.

Я и сейчас вижу, как они сидят в нашей маленькой гостиной, постукивая чашками с чаем о блюдца, будто сборище мадам Дефарж перед гильотиной, и после нескольких жалящих упоминаний об ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОСТИ моего предшественника, о его героизме и так далее миссис де Казалис обернулась ко мне и спросила крайне бесцеремонно: «А чем занимались ВЫ в дни Великой войны, викарий?» «ВЫ», разумеется, она выделила.

Наступила многозначительная пауза, а затем старший инспектор – единственный из слушавших священника, кто не знал развязки его истории, предложил ему продолжать.

– Вы понимаете, инспектор, – сказал священник, – я вовсе не собирался солгать. Вовсе не собирался. Это было словно… ну, словно я не УКРАЛ правду – так я, знаете ли, определяю ложь: как украденную правду, – но как бы растратил ее.

Эта оригинальная идея явно заинтриговала полицейского.

– Растратили правду? Признаюсь, я не…

– Словно я временно украл чью-то чужую правду, чтобы выбраться из затруднительного положения, но с твердым намерением возвратить ее, едва кризис минует. Увы, – вздохнул он, – подобно многим растратчикам до меня, мне пришлось убедиться, что удобный момент для возвращения украденного все не наступает и не наступает. Вы не успели бы и глазом моргнуть, как я принялся красть другие, не принадлежащие мне правды, пока не обнаружил… Господи, прости меня… пока не обнаружил, что живу в перманентной лжи. Во лжи и в кошмаре.

Бедняга уже чуть не плакал, и его жена поспешила бы утешить его, но, видимо, поняла, что в такой момент любое доказательство ее любящей поддержки окончательно его доконает.

– Мистер Уоттис, – сказал Трабшо, – я знаю, как для вас это трудно, но я вынужден спросить. В чем заключалась эта «правда», которую вы… растратили? Возможно, что вы тоже были военным героем?

Такая клевета привела священника в ужас.