Опять звякнули какие-то запоры или защелки, и из другой железной двери в комнату вошел длинноволосый, с проседью человек, явно принадлежавший к некогда угнетаемой царизмом нации. На нем был испачканный краской и прожженный кислотами фартук, руки тоже были грязны и обожжены, два пальца перевязаны. На носу косо сидели очки.

– Товарищ возвращается на Украину. Нужны документы, – вторично объяснил Северин.

Длинноволосый оценивающе оглядел Махно:

– Удостоверение от отдела народного образования вас устроит? На русском, украинском?.. Или сделать вас офицером варты? Нет, на офицера вы не тянете.

Нет выправки. Будете народным учителем!.. Только извиняюсь за неудобство, но пару деньков придется обождать.

И человек исчез, вновь щелкнув замками.

– Колдун? – спросил Махно.

– Волшебник! – ответил бородач. – Его «документы» признают во всем мире!

В Союзе идейной пропаганды анархизма Нестора с нетерпанием ждали Сольский, Шомпер и… Аршинов.

– Петр Андреевич! – Махно заключил в объятия своего бывшего сокамерника, учителя и старшего товарища.

– А я – прямо из Брянска. И вот новость: ты здесь! Говорят, встречался с Лениным?.

. Что, в самом деле?

– Встречался.

На столе, застеленном все теми же газетами «Анархия», лежали шмат сала, пироги, яйца…

– Дары брянских анархистов! – радостно сообщил Аршинов, усаживая Махно. – Не дадут с голоду помереть!.. Ну, рассказывай!

Махно, однако, молчал. Смотрел, как Сольский и Шомпер уплетали еду. Зяма положил в карманы два вкрутую сваренных яйца.

– Для девочек, – пояснил он. – Растут девочки… Закон природы.

Махно продолжал молчать. Самое бы время рассказать о необычных встречах в Кремле, о беседах со Свердловым и Лениным, первыми людьми новой республики.

Лестные, конечно, встречи, можно бы и погордиться. Но… почему-то не хотелось. Не переварилось еще в голове, что ли? Не улеглось?..

Нестор не очень-то признавал власти. Любые. Но с этим властным, высоколобым человеком не мог не считаться. Вот Свердлов – тоже, видать, личность, а против Ленина – не то. Мелковат.

Прежде чем рассказывать, хотелось преодолеть в себе чувство собственной незначительности, ощущение, будто ты – точка на глобусе, который крутит этот кремлевский вождь. И дело даже не в словах Ленина, не в мыслях его, тут и возразить было можно.

И, кажется, возражал. Но при этом, удивительная вещь, Ленин как-то незаметно, странным образом подавлял, овладевал душой.

Не мог тогда Нестор знать, что война с большевиками, прерываясь иногда на перемирия и союзничество, постепенно превратится в охоту и на него, Махно, как на зверя. Кровавую, страшную охоту. Но и тогда Нестор сохранит теплые воспоминания об этом человеке.

Глядя на Сольского и Шомпера, Махно вдруг начал смутно догадываться, что ему делать дальше.