Зачерпывая из него мелко растертую сон-траву, она бросала ее по ветру в сторону луга и шептала:"

"Пойду я из дверей в двери, из ворот в ворота,В сторону подвосточную,Покроюсь белым облаком, обтычусь звездами частыми.Взойду на гору высокую-далекую,По седым облакам, по небесным водам.На той горе великой растет сыр-матёр-дуб Держимир,Под тем дубом лежит бел-горюч-камень,На том камне сидит красная девица, Перуница-Громовица.Говорю я ей: ты, красная девица, Перуница-Громовица,Отопри ты отеческий меч-кладенец,Достань дедов панцирь, отомкни ты, девица, шелом железный,Выведи ты, девица, ворона коня,Ворона коня, тучу грозную…Мирава смотрела в закатное небо, где длинные серовато-синие облака лежали, будто каменные ступени, по которым усталое солнце сходит на отдых в черноту леса, и дух ее поднимался навстречу солнцу, туда, где воцарялась над миром ночная госпожа-тьма.

Она видела ту девицу – огромного роста, плечистую, как мужчина, в черной кольчуге, черном шлеме, с огромным копьем в руке, возле черного коня ростом с гору. Румяное лицо девицы Перуницы было нахмурено, могучая рука уже готовилась разить врагов – тех черных игрецов, что скакали у костров на лугу, звенели в бубен, дудели в рожки, пели и плясали.

Наведи ты долгий сон-угомонНа их ясны очи, на белое тело,На ретивое сердце, на красную кровь, на черную печень,На жилы и поджилы, на суставы и подсуставы…Гром возгрянет, молонья сверкнет, вихрь взыграет,А вороги мои все ровно мертвы лежат…Мирава вынимала новые и новые горсти растертой в мелкую труху сон-травы, запасенной ранней весной, и бросала в объятия вихря; тот с готовностью подхватывал в невидимые руки, на невидимых крылах нес туда, куда ему указывало заклинающее слово.

Русые волосы Миравы вились на ветру грозовой тучей.

Как и все женщины в семье, Мирава с детства умела сплетать заговорные слова. Но не любила этого делать: стоило ей начать, стоило подумать об острове Буяне, откуда берет начало все сущее на свете, как тут же этот остров раскрывался во всю шить где-то внутри нее и начинал расти, расти… Неслись через душу птицы – белые, серые, черные, птицы с человеческими лицами, с резкими голосами. А за ними являлся кто-то еще – огромный, как сыр-матёр-дуб. Этот кто-то помещался в нее, становился ею, заполнял ее всю, но оставался чем-то отдельным.

Это было слишком страшно, и Мирава старалась даже не заглядывать туда, где жила эта тень. Она рассказывала о ней матери, но Огневида только качала головой и не могла посоветовать, как от этой тени отвязаться. Она, видно, знала, что это такое, и никогда не неволила старшую дочь к ворожбе.

Но сейчас Мирава охотно призвала ту тень – могучая и плотная, та откликнулась и встала за спиной. Ее руки двигали руками Миравы, ее сила посылала сон-траву и вещее слово в полет.