Отдать ее русам было куда легче, чем Вербинину дочь Вересю, или Милочаду, или Утицу. Или даже ее, Мираву, – к ней за пять лет все привыкли, и у нее дважды рождались чада истинно тархановского рода, правнуки Илман-паттара, спутника самого Хазар-Тархана. А что не выжили – так богам поглянулось, нет таких баб, у кого ни единого чада не умерло.

Почему-то сейчас Мирава опять думала о своих покойных чадах, хотя мало что на свете менее способно было о них напомнить, чем толпа рослых, угрюмых русов. На их обветренных бородатых лицах, где тяжелая бродячая жизнь пропахала борозды ранних морщин, отражалась неподдельная скорбь – похоже, не один Тальвор считал покойного лучшим воином на свете. Вербина рассказала Мираве, как он в одиночку чуть было плетень не свернул, и стрелы его не брали. Мощь, сила и боевая ярость его были свыше человеческих, да, видать, у Хастена стрела нашлась заговоренная, шептали бабы. Хастен-то сам с того света вернулся – видать, отправили его оттуда за другим витязем.

И вот этот витязь лежит в лодке, вознесенный над землей, готовый по огненным волнам отплыть в небо. Ждет только свою невесту.

– Он был женат? – шепотом спросила Мирава у Былемира.

– Нет. Он был обручен с дочерью Олава… это наш князь, из Хольмгарда.

– Опять Ульвхильд без мужа осталась, – тоже шепотом добавил Тальвор. – Судьба, знать.

Унева шла спокойно, не противясь своей доле и даже не плача. Об этом позаботилась сама Мирава. Поняв, что именно им предстоит, она для начала уговорила Уневу выпить отвар нивянки, вьюнка и сон-травы. Никогда раньше Мирава не готовила таких отваров, но будто кто-то другой водил ее руками: чего сколько взять, когда положить, сколько варить. Теперь Унева будто дремала с открытыми глазами: ею владел покой и полное безразличие ко всему, что происходит вокруг и даже с нею самой. Она была одета в самое нарядное свое платье – красную поневу, белый вершник, богато отделанный узорным красным шелком, закутана в кунью шубу – из приданого княжеской дочери. На руках ее были и обручья, и перстни, на груди снизки из самых лучших бус в два ряда.

Мирава вынула из горшка мешочки с травами и вручила его Былемиру, кивком давая понять: пора. Он отошел к костру и нагреб там в горшок пылающих углей из древесины ольхи и лещины.

– Отойдите, – шепнула Мирава женщинам и отрокам.

Развязав мешочки, она высыпала травы на угли. Поднялся белый дымок, поплыл сладковатый запах…

Стараясь не вдыхать его, Мирава подняла горшок и поднесла к самом лицу Уневы.

– Дыши, – велела она. – Дыши глубоко, вдыхай этот дым. И ты увидишь твоих родичей, очень скоро, сейчас. Они позовут тебя, и ты пойдешь к ним.

– Хорошо… – тихо ответила Унева и слабо улыбнулась.