– Какая к черту вода! Он мне написал, что больше не хочет меня видеть! Я не хочу жи-и-ить!

Одуревшая Ася вернулась в коридор, изолировав кошек, и продолжила неравный бой со стихией. Телефоны и дверной звонок разрывались. Видимо, очнулись соседи, которых тоже затопило. Она зажмурила глаза и мысленно повторяла: «Хуже уже не будет. Я выдержу. Хуже не будет».

Через три часа вода была вычерпана и вылизана тряпкой, полы блестели, напитавшись сыростью, кран издавал немой стон, искупаться было негде. Зареванная Ника прошла в кухню за чаем и виновато посмотрела на Асю:

– Рома извинился…

– Жизнь налаживается, – отрешенно ответила Ася."

"В дверь вновь позвонили, разгневанная соседка кричала, что вода просочилась на площадку между квартирами. Ася пролепетала: «Сейчас все уберу». В глазах было темно. Она вышла в общий коридор с красными от ледяной воды руками, взяла с собой ведро. В углу лежала черная тряпка, бывшая когда-то майкой Нехорошева. Красивой черной майкой без рукавов, которая подчеркивала натренированный торс. Она любила прижиматься к нему, упираясь носом в маленькую эмблему в виде лотоса на груди, и слушать спокойный метроном его сердца. Она любила его запах. Когда он ушел, вещи еще долго пахли его телом.

В голове вдруг вспыхнуло, Ася упала на колени и прижала к лицу грязную майку, уже давно впитавшую подъездную вонь. Нашла вышитый красными нитками лотос, уткнулась носом и подавилась слезами. В спине что-то мерзко щелкнуло. Тело ее вздрогнуло, как мешок перевалилось с колен на грудь и распласталось на полу в нелепой и некрасивой позе. Щека подмялась и уперлась в майку. Перед глазами поплыло грязно-зеленое пятно стены подъезда с щербатым коричневым плинтусом.

Из квартиры выглянула Ника и уставилась на Асю:

– Мам, тебе тут в Ватсап сообщение пришло. От какого-то Клюева.

Ася замычала в ответ.

– Мам, ну че ты лежишь как неживая, вставай. Грязно же, холодно.

Мать снова повторила что-то нечленораздельное.

– Тут какая-то дикая фотка с нотами. И подпись: «Давай попробуем начать со второй цифры». Что это за фигня, мам?

– Напиши ему, что он дурак. Напиши, что нет второй цифры у того, что убито, задушено в зародыше. И пусть катится ко всем чертям, залюбленный своей мамочкой. Да, я не сдала перед ней экзамен. Экзамен на знание твоих наград, твоих гастролей, твоих триумфов. Но я владею предметом лучше, чем она. Объясни ей уже: любить – это…

Асе казалось, что она говорит красиво, связно, с горящими щеками и блеском в глазах. Она была уверена, что ее слышит вся Вселенная, что она взошла на тот пьедестал, откуда все произнесенные слова и фразы остаются в человеческой летописи золотыми слитками афоризмов, испещренными свитками истин. Вокруг этого пьедестала стоял народ и почему-то плакал.