На прикроватной тумбочке, с той стороны, где я обычно сплю, а именно ближе к окну, выходящему на противоположную от бухты сторону, лежит надорванная упаковка пластиковых одноразовых шприцев. А также резиновый жгут, нащипанная в комки вата и флакон с какой-то жидкостью.

Именно туда, на кровать, на эту тумбочку со шприцами, направлена камера одного из полицейских. Он производит съемку, медленно перемещаясь по дуге от двери к окну, так, чтобы надежно зафиксировать на камеру все детали обстановки, вплоть до самых мелких. Например, шприц с надвинутым на иглу колпачком, который валяется на полу у кровати… И еще два шприца, которые лежат на полу у окна, – их он тоже отснял.

– Чего застыл! – прошипел один из двух сотрудников, опекавших меня. – А ну двигай!!

Держа цепко под локотки – как клещами сдавили, наверняка останутся синяки, – полицейские препроводили задержанного, то есть меня, через открытую внутреннюю дверь в гостиную.

Первым, кого я здесь увидел, вернее, выделил среди присутствующих тут персон, была моя Ника. Она сидит на кушетке в противоположном от входа углу. На ней те же голубенькие шортики и топ, в которых она, прихватив накидку, вышла из дому вместе со мной и тайкой Сью.

На ее левой руке закреплен браслет наручников; тонкая цепочка соединяет его с другим браслетом, который защелкнут на широком запястье сидящего рядом с ней полицейского сотрудника в маске.

На правой скуле Ники то ли синяк, то ли пятно крови. Еще несколько пятен или брызг бурого цвета разной величины и формы видны на одежде, на ее обнаженных руках. У нее очень бледное лицо; взгляд отрешен, мысли витают где-то вдалеке от сего мира.

Соломенные волосы Ники, волосы, которые пахнут одновременно медом и мятой, волосы, которые я так любил гладить и целовать, сейчас растрепаны, всклокочены. Местами они слиплись так, словно она побывала под дождем или вышла из душа и не успела их высушить и расчесать.

– Ника, как себя чувствуешь? – чужим скрипучим голосом спросил я. – С тобой все в порядке?

Она повернула голову на голос, посмотрела на меня замутненным взглядом; как-то неуверенно и даже робко кивнула.

И тут же последовал окрик – «не разговаривать!»

Меня подвели к барной стойке, разделяющей, условно, конечно, гостиную на две части. Невысокий плотный человечек в форме офицера полиции, тот самый, что потребовал сопроводить меня в гостиную, устроившись на табурете, изучал наши с Никой документы.

Поскольку он ничего не говорил, но лишь пялился в наши паспорта, то и я помалкивал. А заодно, раз уж возникла пауза, пытался понять, как мы вообще здесь оказались, в бунгало, я и Ника, откуда здесь взялись следы крови и почему у меня так трещит голова.