И лишь потом оглядела… родину. Главная улица, асфальт — почему-то в деревне он был. А по дороге в нее — нет. Интересный парадокс, надо бы у Ярослава спросить, почему так.

Ага, спросить. Привыкай, Тоня, что ты у него больше ничего не спросишь. Кончились ваши разговорчики. Я шмыгнула носом — у меня прямо это движение выходила в последнюю пару дней на автомате, поправила лямку сумки и встала. Кажется, больше не мутит.

Выйдя за остановку, я посмотрела на ближайший дом. Улица Ленина. Как оригинально. А мне нужна улица с не менее оригинальным названием — Советская. Ее я обнаружила, дойдя до первого перекрестка — именно она и пересекала главную улицу деревни. Мне нужен дом номер сорок. Интересно, это направо или налево. Я повертела головой. Слева раскинулась шикарная уже начавшая наливаться красным рябина. Туда я и пошла. И не ошиблась.

Здравствуй, милый отчий дом… Кажется, песня такая есть. Я стояла и смотрела на дом, где выросла моя мать. Деревянный, на вид добротный, голубые ставни. Перед домом ухоженный палисадник. Палисадник… палисадник, мать его, откуда я знаю это слово?! Ворота высокие, забор тоже, что там за ним — не видно. Я стояла и чувствовала себя какой-нибудь Аленушкой из сказки перед заколдованным замком. Какая вот только какая сказка — добрая или злая? Впрочем, зная мое фирменное везение, можно не спрашивать.

Я вздохнула и нажала на отполированную временем и руками железную ручку. Там, за воротами, было слышно, как поднялась щеколда, и дверь подалась моим усилиям с легким скрипом. Я шагнула через высокий порог.

А там меня уже ждали. С высокого крыльца, сверху вниз, на меня смотрела Антонина Петровна Карманова. Моя тетка.

Я узнала ее сразу, хотя у нас в доме не было ее фотографий. Вообще не было никаких фотографий родственников. Но не узнать ее я не могла, потому что в первый миг мне показалось, что это мама на меня смотрит. Живая мама. Постаревшая, посуровевшая, в нелепой одежде — пёстром платке, растянутых трениках и желтой футболке. Но сходство было такое, что я покачнулась и ухватилась за дверь. Она скрипнула уже сильнее. И только этот звук нарушал тишину. Молчала она. Молчала я. Молчали обе Антонины Петровны Кармановы.

В голове у меня началось какое-то совершенно сумасшедшее мельтешение, образы и слова прошлого и настоящего перемешивались, и мне казалось вдруг, что это не я, а мама моя пришла, беременная, каяться к своей сестре, которую предала. Это было так неправильно, так больно, так… Мне хотелось что-то сказать, потом закричать, но язык словно прилип к небу. И когда я попыталась набрать в грудь побольше воздуха, неожиданно прямо перед моим лицом поднялся рой мелких мошек.