У стеклянного здания бассейна он невольно замедлил шаги. Свет внутри был приглушен, но в бассейне, несмотря на поздний час, кто-то был. В принципе, любой из домочадцев мог решить поплавать на сон грядущий, но Никита все-таки остановился и прислушался. Через приоткрытое окно до него донесся стон, и он навострил уши, как волк, почуявший опасность. Стон повторился, глухой, женский стон, тут же подхваченный, как эхом, вторым стоном, уже мужским.

В бассейне занимались тем же самым, чем пятнадцать минут назад был увлечен сам Чарушин. Он понимающе усмехнулся и пошел дальше.

Подслушивать было неудобно, да и не было в занятиях любовью ничего криминального. Никите, конечно, было любопытно, кто именно так здорово проводит время в бассейне. Помирились Марина с Виктором? К Гоше приехала девушка? Или, наоборот, любовник приехал к Тате? Или к Валентине? Он снова усмехнулся, потому что любая из представительниц прекрасной половины человечества, живущих в усадьбе, могла сейчас быть в бассейне. Ну, кроме Веры Георгиевны и Надежды Георгиевны, конечно.

Чарушин дошел до дома, поднялся по лестнице в свою комнату и подошел к оставленному открытым для проветривания окну, чтобы закрыть его.

Уж слишком свежо было в комнате.

Под окном кто-то стоял. Фонарь снаружи был установлен так, что не освещал фигуры, а лишь высвечивал легкие тени мужчины и женщины. Такое чувство, что этой ночью в Знаменском все разбились на пары.

— А я ведь сразу тебя узнал, — негромко сказал мужской голос.

Приглушенный, он был неузнаваем. Никита навострил уши, чтобы услышать, что ответит женщина, но в этот момент у него зазвонил телефон.

Громкий звук был отлично слышен тем, кто внизу. Стоявшие отпрянули друг от друга, и в следующую секунду ловко пущенный умелой рукой снежок разбил стекло фонаря, и площадка под окнами теперь уже полностью погрузилась в темноту. Никита, чертыхнувшись, включил фонарик на телефоне и, рванув оконную створку, чуть ли не по пояс высунулся наружу. Под окнами уже никого не было.

* * *На следующее утро Нина проснулась, когда часы показывали начало одиннадцатого. Посмотрев на циферблат, она даже засмеялась, настолько это было непохоже на нее — спать так долго.

Круглый год она вставала максимум в полвосьмого утра, и даже новогодняя ночь, проведенная без сна до самого утра, не заставляла ее изменить своею привычку. Во сколько бы она ни ложилась накануне, спать позже восьми утра заставить себя не могла. Нина Альметьева была ранней пташкой.

«Смешно, — думала она, стоя под душем. — Вчера вскочила ни свет ни заря и отправилась в темноте на прогулку, а сегодня продрыхла без задних ног.