– Видишь ли, – авторитетно добавила Пенелопа, – у герцога Стэнхоупа в самом деле был сын, но герцог отрекся от него много лет тому назад. Мама рассказывала мне, что это был настоящий скандал. – При слове «скандал» все посмотрели на нее вопросительно, и она продолжала: – Сын старого герцога женился на дочери шотландского крестьянина, наполовину ирландца в придачу. Она была ужасной женщиной без какого-либо положения в обществе. Так что это мог бы быть его внук!

– Люди думают, кто он такой, просто из-за его фамилии, – с типичной практичностью сообщила Джорджина.

– И все же это достаточно распространенное имя.

– Я слышала, он так богат, – вставила Валери, – что однажды поставил на карту за одну игру двадцать пять тысяч фунтов в казино в Париже.

– О, ради Бога, – насмешливо сказала Джорджина. – Он сделал это не потому, что богат, а потому, что игрок! Мой брат знает его и говорит, что Ян Торнтон обыкновенный игрок – человек без происхождения, воспитания, связей или богатства.

– Я это слышала тоже, – призналась Валери, снова вглядываясь сквозь кустарник. – Смотрите, – прервалась она, – его сейчас видно.

Леди Мэри Уоэтерли прямо вешается ему на шею.

Девушки так наклонились вперед, что почти падали в куст.

– Я бы растаяла, если бы он посмотрел на меня.

– Уверена, не растаешь, – сказала Элизабет с натянутой улыбкой, потому что чувствовала, что должна внести свою лепту в разговор.

– Ты его еще не видела!

Элизабет не было нужды смотреть на него; она точно знала, какого рода молодые красавцы заставляют всех ее подруг падать в обморок – белокурые, голубоглазые модники в возрасте от двадцати одного до двадцати четырех лет.

– Я думаю, у Элизабет слишком много собственных богатых кавалеров, чтобы обращать внимание на простого мистера, не важно, насколько он красив и загадочен, – сказала Валери, когда Элизабет осталась вежливо равнодушной.

Элизабет показалось, что в комплименте слышались зависть и недоброжелательность. Подозрение было так неприятно, что девушка быстро прогнала его прочь. Она ничего не сделала Валери или кому-нибудь другому, что бы заслуживало ненависти или враждебного отношения. Ни разу со дня приезда в Лондон Элизабет не произнесла ни одного недоброго слова о ком-нибудь; по правде говоря, она никогда не принимала участия в сплетнях, которые могли навредить, и не повторяла их кому-нибудь еще.

И сейчас она чувствовала себя чрезвычайно неловко, слушая, что они говорили о человеке, за которым подсматривали. Элизабет казалось, что человек имеет право на достоинство, независимо от ранга или отсутствия такового. Это, конечно, было мнение немногих, которое граничило в глазах света с ересью, и поэтому она держала свои странные понятия при себе.