Рисовать она ничего не станет, сказала она, – ни сандалии, ни шлепанца.

– Они обозлятся.

– А мне-то что?

– Но ведь это деньги, Лила.

– У них и так полно денег.

Упрямится, как обычно, подумала я. Ну что за характер: стоит кому-нибудь о чем-нибудь ее попросить, и можно не сомневаться, что она сделает все наоборот. Впрочем, я быстро догадалась, что в данном случае проблема не в ее характере и даже не в том, что дела мужа, брата и братьев Солара вызывали в ней отвращение, особенно усилившееся под влиянием Паскуале и Кармен, разделявших коммунистические взгляды. Здесь было что-то еще – что именно, сказала она сама.

"

"– Ничего не придумывается, – произнесла она спокойным и серьезным голосом.

– Но ты хоть пробовала?

– Да. Но сейчас все не так, как было в двенадцать лет.

Мне все стало ясно. Идея новой обуви зародилась у нее в мозгу всего однажды, но больше это ни разу не повторилось. Игра окончилась, а как начать ее заново, Лила не знала. Ее мутило от запаха кожи и замши, и она уже сама не понимала, как ей удалось сделать то, что она сделала. Да и вокруг все изменилось. Крошечная сапожная мастерская Фернандо расширилась, в ней теперь стояло три станка и несколько верстаков, за которыми трудились нанятые рабочие.

Отец словно уменьшился в размерах, перестал спорить со старшим сыном и молча работал. Отношения в семье тоже стали другими. Если к матери, которая регулярно приходила в лавку за продуктами и получала их бесплатно, хотя давно не нуждалась, Лила еще испытывала какие-то теплые чувства, если младшим братьям и сестрам она постоянно делала мелкие подарки, то от ее привязанности к Рино не осталось и следа. Она исчезла, испарилась. Желание защитить брата, помочь ему выдохлось, а вместе с ним пропал и стимул, будивший ее фантазию. Почва, на которой взошел ее талант, пересохла.

– Видишь ли, – вдруг добавила она, – я ведь хотела только доказать тебе, что и без школы способна кое-чего достичь. – Она нервно хохотнула и взглянула на меня исподлобья: как я восприму ее признание.

Я ничего не ответила – просто на время утратила дар речи. Лила открылась передо мной с самой неожиданной стороны. Я всегда знала, что в ней нет ни моего упорства, ни моей старательности. А оказалось, она фонтанировала идеями, рисовала обувь, писала письма, произносила речи, изобретала сложные планы, злилась и негодовала ради одной-единственной цели – показать мне, что и она кое-что может… Лишившись этой цели, она разом утратила все свои таланты.

Неужели даже та картина, в которую она превратила свою свадебную фотографию, вышла у нее случайно? Неужели она не в состоянии повторить ни одно из своих достижений?

Меня как будто отпустило – мучительное напряжение, столько лет не дававшее мне вздохнуть, схлынуло.