Там я впервые в жизни надела бикини – две тряпочки, которые можно было зажать в одной ладони, – и почувствовала себя отважной.

Только перед самым Рождеством я узнала от Кармен, что роды у Лилы были ужасными.

– Она чуть не умерла. В конце концов доктор разрезал ей живот, иначе сын умер бы.

– Так у нее мальчик?

– Да.

– И как он?

– Красавчик.

– А она?

– Потолстела.

Я также узнала, что Стефано хотел назвать сына в честь отца, Акилле, но Лила встала на дыбы. Вопли мужа и жены, которые уже давно не ругались, были слышны по всей больнице, так что медсестрам пришлось вмешаться.

В итоге они назвали малыша Дженнаро, то есть Рино, как брата Лилы.

Я слушала ее молча. Мне было неприятно, и, чтобы подавить в себе недовольство, я напустила на себя отсутствующий вид, что не прошло мимо внимания Кармен.

– Я все говорю и говорю, а ты ни гу-гу. Я что, по телевизору выступаю? Или тебе на нас вообще плевать?

– Ну что ты!

– Ты теперь такая вся из себя красивая, даже голос изменился.

– У меня что, был плохой голос?

– У тебя был голос, как у нас всех.

– А теперь?

– А теперь не такой.

Я пробыла дома десять дней, с 24 декабря 1964 года по 3 января 1965-го, но ни разу не навестила Лилу.

Я не хотела видеть ее сына, боясь узнать в его чертах – форме носа, губах, глазах – Нино.

Дома меня теперь принимали как почетную гостью, удостоившую бедняков минутным визитом. Отец мною любовался, но, если я задавала ему какой-нибудь вопрос, впадал в смущение. Он никогда не спрашивал, чему и зачем я учусь и что собираюсь делать потом, но не потому, что это было ему неинтересно, а потому, что он боялся не понять ответа. Зато мать бродила по дому со злобным видом, и, слыша ее шаркающую походку, я вспоминала, как когда-то боялась стать на нее похожей.

К счастью, мне удалось вырваться из-под ее влияния, и как раз этого она не могла мне простить. Даже сейчас она разговаривала со мной в обвинительном тоне; что бы я ни сделала, она заранее меня осуждала. Правда, она больше не требовала, чтобы я убирала со стола и мыла посуду или полы. Братья и сестра встретили меня настороженно, пытались говорить со мной на итальянском, ошибались, поправляли себя и краснели от стыда. Я всячески старалась показать им, что я все та же Лену, и понемногу они перестали дичиться. "

"Я не знала, чем заняться вечером. Старые друзья больше не собирались вместе. Паскуале на дух не выносил Антонио и избегал его. Антонио вообще ни с кем не хотел видеться: во-первых, ему было некогда (Солара вечно гоняли его с поручениями), во-вторых, не о чем разговаривать. Рассказывать о работе ему было запрещено, девушки у него не было. Его сестра Ада, отработав день в лавке, спешила домой к матери и младшим братьям и сестрам. Она так уставала, что рано ложилась спать.