– Конечно, – с некоторым сомнением в голосе согласилась женщина и вышла за ширму, оставив нас с Викки вдвоем.

– Инари, с тобой точно все хорошо? – обеспокоенно спросила девушка, снова укрывая меня одеялом.

– Да, – подтвердила я и протянула ей стакан: – Пей!

– Но…

– Быстро!

Одним махом она осушила стакан и скривилась. Я едва успела вырвать из ее рук посуду, как перед нами появилась сестра Мартина. Она принесла вещи Виктории и деревянную коробочку, которая, как я знала, предназначалась для хранения мазей.

– Инари, иди, пожалуйста, – попросила Виктория. – Мы тут сами справимся, а тебе нужен отдых.

– Но… – попыталась я возразить.

– Пожалуйста, – непреклонно и в то же время ласково повторила она.

– Хорошо. – Я вздохнула и поспешила выбраться из-под одеяла.

– Завтра я отвечу на твой вопрос. – Девушка широко улыбнулась, но виновато нахмурила брови. – И с днем рождения, Инари.

– Спасибо, – как можно теплее улыбнулась в ответ и вышла из-за ширмы.

Окинув взглядом палату, поняла, что десять коек заняты пострадавшими пансионерками, над которыми ворковали сестры-лекари. Осталось одно свободное место, напротив койки Виктории, тоже огороженное ширмой, за которую я сразу же и юркнула.

Улегшись на жесткий матрас, плотнее укуталась в одеяло. Мысли спутались в тугой клубок. И мне было непонятно, за какой конец тянуть, чтобы размотать его. Если Викки помнит свое детство и людей, окружавших ее, почему я ничего и никого не помню?

Можно предположить, что болезнь и смерть девочки, протянувшей ей руку дружбы, потрясли душу маленькой Виктории и навсегда отпечатались в ее памяти.

Но возникает вопрос, что стало потрясением для меня, если я напрочь забыла свое имя? Какое ужасное происшествие случилось со мной, раз мой мозг заблокировал все детские воспоминания, лишив меня даже мимолетных образов лиц, участвующих в моей жизни? Как я выглядела? Что я любила? Все, что мне известно, только со слов названой матушки.

Но наставница могла солгать. Моя голова превратилась в один большой пульсирующий сгусток боли. Хотелось окунуть ее в бочку с ледяной водой, стоявшей на заднем дворе нашей столовой.

Я ничегошеньки не понимала. Кто я? И зачем матушка скрывала меня от всех? Для чего придумала этот план? Ведь ее новая должность говорит сама за себя.

Свободы ни для Инари, ни для Роуз не планировалось. Для чего Гелларе нужна была вымуштрованная воспитанница? К тому же тупая и страшная, как смертный грех?

– Леди Инари! – Чей-то голос вклинивался в сознание острой иглой.

С моей головы сорвали одеяло, и тусклый свет ударил по глазам.

– Выпей, милая, – с трудом узнала в склонившейся надо мной женщине сестру Изиру.

Послушно приподнялась и приняла горькое лекарство. На губах остался привкус душицы и мяты.