Я не знал, потому что не мог вспомнить ни одной долбаной детали о том, как вернулся домой, издавал ли я какой-нибудь шум, когда уходил, заметили ли они меня, действительно ли моя кровь хлестала из груди или мне только так казалось."

"Единственное, что я помнил, – что снова пошел дождь, непрерывный проливной октябрьский дождь, и я смог вспомнить это только потому, что был мокрым и продрогшим, когда пришел в себя, стоя в своей тусклой кухне.

В тот момент я должен был испытывать ярость, чувствовать опустошение. Я читал романы, видел фильмы, и это был тот момент, когда камера приблизила бы мое измученное лицо, когда месяцы боли от разбитого сердца уместились бы в двухминутный монтаж.

Но я ничего не чувствовал. Абсолютно ничего, кроме сырости и холода.

* * *Я ехал по шоссе.

Я не был точно уверен, какая совокупность решений привела меня к этому, за исключением того, что буря усилилась, прогремел гром, и внезапно моя кухня стала так похожа на гараж моих родителей, который стал первым и единственным местом, где моя жизнь превратилась в пепел.

Вот только я злился на Бога, когда умерла Лиззи, а сейчас не сердился на Него, я был просто опустошен и одинок, потому что отказался от всего: от своих обетов, от призвания, от миссии во имя сестры – и все это было вознаграждено худшим предательством.

И знаете что? Я это заслужил. Если это было моим наказанием, то я его заслужил. Я заслужил каждую долю секунды невыносимой боли, заслужил ее всеми украденными мгновениями острого, потного удовольствия…

Вот как чувствовал себя Адам, изгнанный из сада на холодную каменистую почву безразличного мира, и все потому, что он не мог до последнего сопротивляться желанию следовать за Евой?

Я отправился в Канзас-Сити, а оказавшись там, колесил по городу несколько часов.

Без определенного маршрута, не обращая ни на что внимания, ощущая всю тяжесть измены Поппи, тяжелое бремя предательства своих обетов. И что хуже всего – я ощущал конец чего-то, что было для меня самым важным в жизни, пусть оно и продлилось лишь короткий миг.

Я не взял с собой телефон и не мог вспомнить, было ли это намеренным решением или нет. Решил ли я заменить молчание на ее условиях на безмолвие на моих – потому что в глубине души я знал, что она не напишет мне и не позвонит.

Поппи никогда этого не делала, когда мы ссорились, и я также понимал, что стану еще несчастнее, если буду постоянно проверять телефон и испытывать разочарование, когда на экране не будет ничего, кроме времени.

Когда в полночь я постучал в дом Джордана и он открыл дверь мне и безжалостному дождю, он не прогнал меня, как в прошлый раз. Он одарил меня долгим взглядом, проницательным, но не суровым, и кивнул.

– Входи.

* * *Я исповедался прямо в гостиной Джордана.