Дверь была не заперта, и, войдя в дом, я вдохнул запах лаванды, который принадлежал только ей, но не нашел Поппи ни на кухне, ни в гостиной. Она, вероятно, была в спальне или в душе, хотя я надеялся, что Поппи еще не успела снять свое красивое мятного цвета платье. Я сам хотел стянуть его с нее позже, обнажая каждый дюйм бледной кожи, пока она шептала бы мне «да» снова и снова. Я хотел отбросить его подальше от нас, заключить Поппи в объятия и наконец заняться с ней любовью как свободный мужчина.

Сделав глубокий вдох, я завернул за угол в коридор, готовый заявить о своем присутствии, но тут что-то заставило меня замереть на месте: может быть, инстинкт или сам Бог.

Но что бы это ни было, я помедлил, почувствовав образовавшийся в горле ком, и вот тогда услышал это.

Смех.

Смех Поппи.

Не просто обычный смех. Он был низким, с придыханием и немного нервным.

А следом раздался мужской голос:

– Поппи, ну же. Ты знаешь, что хочешь этого.

Я узнал голос этого человека. Я слышал его всего один раз раньше, но сразу узнал, как будто слышал его каждый день моей жизни, и, сделав еще шаг, я наконец смог заглянуть в спальню, и предо мной предстала вся сцена.

Стерлинг. Стерлинг находился здесь, в доме Поппи, стоял в ее спальне, его пиджак небрежно брошен на кровать, а галстук ослаблен.

И Поппи тоже была там, все еще в том мятного цвета платье, но без туфель и с раскрасневшимися щеками.

Стерлинг и Поппи.

Стерлинг и Поппи вместе, и теперь он держал Поппи в своих объятиях, его лицо склонилось к ее лицу, ее руки лежали на его груди.

«Оттолкни его, – отчаянно молил голос внутри меня.

 – Оттолкни его».

На какой-то миг я подумал, что Поппи так и сделает, потому что она отвернулась и сделала шаг назад. Но затем что-то промелькнуло на ее лице – может, решимость или смирение, – я не мог точно сказать, потому что мне помешал его идеально ухоженный затылок.

И Стерлинг поцеловал Поппи. Он поцеловал, и она позволила ему. Она не только позволила, но и поцеловала в ответ, приоткрыв эти сладкие алые губы, и я почувствовал себя Ионой, проглоченным китом, я был Ионой после того, как червь подточил деревце, дававшее ему тень…

Нет, я был Иовом после того, как он потерял все и вся, и для меня больше ничего не осталось, потому что потом ее рука скользнула ему на шею, и Поппи выдохнула ему в рот, а Стерлинг победно усмехнулся, прижимая ее к стене позади них.

Я почувствовал привкус пепла во рту.

Цветы, должно быть, выпали у меня из рук, потому что, когда я вернулся в дом священника, их у меня уже не было, и я не знал, выронил ли их в ее доме, в саду или на обратном пути в парке.