Проще всего было пуститься наутек, надеясь на то, что люди Иманиши, несомненно, уже взявшие винтовки на изготовку, отличат европейца от японцев и не пристрелят его по излишнему рвению. Но отчего-то бегство казалось постыдным. И главное: хоть одного надо было взять живьем и заставить говорить!

Сказать легко. Куда труднее сделать.

Полой тростью граф делал обманные движения. Первые секунды боя это заставляло противника держаться настороже. Потом перестало действовать.

Снаружи грохотало небо. Внутри орали, визжали и громоподобно трещали чем-то. Лопухин отступал.

Еропка, черт бы его побрал! Неужели заснул, паршивец? Или… струсил?

Бабий визг за стеной — и дикий грохот! Перегородка рухнула, едва не придавив ронина. А вот от летящего в голову сундучка ронин успел увернуться лишь отчасти, приняв удар плечом…

Упал, но сейчас же вскочил, обратясь против другого противника, — из разломанной стены, как медведь из берлоги, лез Еропка, швыряя в ронина чем ни попадя.

Вот оно что… Слуга не лодырничал. Он шел напролом, круша хлипкие стенки, шагая по постояльцам, и напал на противника внезапно. Ай, молодец!

Пора, понял Лопухин.

Если брать, то сейчас. Из полой трости выскочила цилиндрическая гирька на коротком стальном тросике и тотчас ощетинилась короткими тупыми шипами, выскочившими из пазов. Описав полукруг, она задела о потолок, чуть отклонилась и ударила ронина в висок вместо темени.

Черт побери…

Он хотел лишь оглушить противника. Его ли вина, что потолки здесь низки, а противник движется вопреки здравому смыслу?

Его вина, его! Высоту потолка надо было учесть, а противника — изучить лучше. Найти время. Жаловаться на то, что в сутках всего-навсего двадцать четыре часа — удел беспомощных.

Последний ронин с проворством таракана кинулся наутек. Преследовать его, пожалуй, не имело смысла. Стрелять беглецу вслед Лопухин не стал. Гостиница окружена двойным полицейским кордоном — куда ему деваться? Быть может, полиция сумеет сделать то, что оказалось не по силам европейцу, — взять пленника?

Снаружи ударил хлесткий винтовочный выстрел, за ним еще несколько.

Понятно…

Визжащая от возмущения хозяйка гостиницы вылетела откуда-то раскаленной бомбой, часто-часто затараторила по-японски…

— Еропка, займись дамой…

Два ронина лежали в коридоре, третий — в спальне.

Лопухин осторожно вошел. Нет, поздно… Этот третий, попотчеванный двумя пулями — в бедро и под сердце, — уже хрипел, умирая. «Говори! — кричал ему Лопухин, лихорадочно вспоминая японские слова. — Кто ты? Кто заплатил за убийство?» Все было напрасно. Ронин выгнулся в агонии, захрипел, пустил изо рта кровавую пену, дернул ногой и затих.

Загрохотали сапоги — в гостиницу ворвались насквозь промокшие полицейские.