Магницкий, прижимая к себе амбарную книгу, нервно протирал очки. Его математический мозг видел сотни переменных, и он понимал — любая ошибка может пустить всю нашу затею коту под хвост.

— Пора, Петр Алексеич, — прохрипел Нартов. — Котел давление держит. На соплях, но держит.

Я кивнул. По моему знаку из плавильни по желобу полился ослепительный поток чугуна, наполняя пасть конвертера. Это был наш лучший чугун, на коксе, из шведской руды. Я лично следил, чтобы флюса бухнули по минимуму — руда оказалась на удивление чистой, без фосфора и серы. Это был наш единственный джокер в колоде.

Наша надежда, что все пойдет как по маслу.

Когда конвертер выпрямился, я перекрестился. Чисто на автомате.

— Давай, Андрей!

Нартов дернул рычаг. Паровая машина вся затряслась, издала такой стон, будто ее режут, и поршень компрессора с натугой пошел вниз. Секундная заминка, и из горла конвертера с ревом вырвался огненный столб. Конечно, не доменная печь где-нибудь в Магнитогорске, но для этого мира — Армагеддон. Грязно-бурое пламя, полное дыма и искр, ударило в потолок. Это выгорал кремний. Паровуха работала с дикими перебоями, давление в котле скакало, пламя то взмывало до крыши, то чахло.

Нартов, обливаясь потом, как в бане, боролся с рычагами, пытаясь стабилизировать поток.

Я стоял у смотрового окна, прикрывшись закопченным стеклом, и не отрываясь пялился на этот огненный беспредел. Я видел, как меняется цвет пламени, как оно из грязно-бурого становится ярко-оранжевым. Пошел марганец. А вот и знакомый ослепительно-белый оттенок — загорелся углерод. Рев усилился.

— Давление падает! — заорал Нартов. — Котел долго не протянет!"

"Я молчал. Я смотрел на огонь.

Все, что я знал, все, что помнил, вся моя интуиция — все работало на пределе. Я ждал тот самый, еле уловимый переход. Вот он! Белый цвет чуть пожелтел, искр стало меньше, а столб пламени слегка осел. Еще пара мгновений, и мы начнем жечь само железо, превратив сталь в бесполезный шлак.

— Стоп! Глуши! — рявкнул я.

Нартов обрубил пар. Компрессор затих. И в оглушительной тишине стало слышно, как тяжело дышат люди и потрескивает остывающий металл. Конвертер медленно, будто нехотя, наклонился. И в подставленный ковш полился расплавленный металл.

Чистый, ослепительно-белый, без единого пятнышка шлака.

Мы разлили его по формам. Первое напряжение спало, сменившись мучительным ожиданием. Когда первый, самый здоровый слиток остыл, его клещами выволокли на наковальню. Подошел наш кузнец-медведь. Лицо — каменное.

Он ударил. Не в полную силу, а так, примериваясь.

Раздался глухой, вязкий звук. Молот оставил на слитке вмятину. Наковальня недовольно загудела.

— Чугун… — прошептал кто-то у меня за спиной.

Сердце провалилось куда-то в пятки.