Там, на столе, уже лежал мой многострадальный устав, исчерканный красным.

— Вот, Ваша Светлость, наши благие начинания, — вздохнул я, небрежно листая страницы. — Государь добро дал, а воз и ныне там. Канцелярские крысы нашли тысячу причин, чтобы все застопорить.

Я «случайно» оставил на виду другую бумагу — черновой список акционеров. Напротив фамилии Меншикова стояла самая жирная цифра после государевой и моей доли. Князь скользнул по ней взглядом, и его губы скривились в хищной усмешке. Он все понял.

— Кстати, о делах государственных, — внезапно сменил тему Меншиков, плюхаясь в мое кресло так, будто оно всегда было его.

— Пока ты тут с печами своими ковыряешься, в Питере дела идут. Твои бумажки работают. Брюс на днях имел долгий и, говорят, весьма пикантный разговор с лордом Эшвортом. Показал ему копию допроса того пирата… как его… Ллиамаха.

Меншиков видимо так пытается сделать шаг навстречу, сообщая все это.

— Так этот посол, чванливый индюк, говорят, в лице менялся раз пять за минуту. Сначала побагровел, грозился ноту протеста впаять, а потом, когда Яков Вилимович намекнул, что оригинал вместе с бухгалтерской книгой может «совершенно случайно» утечь не только к нашему Государю, но и в руки его оппозиции в Лондоне… так он сдулся.

Стал тихий, как овечка. Брюс теперь из него веревки вьет. Англичане вдруг стали сговорчивее по сукну для армии, да и пошлины на пеньку обещают скинуть. Твоя авантюра, Смирнов, уже приносит казне барыши.

Эта новость — как бальзам на душу. Значит, не зря рисковал. Маховик, который я запустил, начал раскручиваться. Раз уж Меньшиков сам признал, что я полезен, значит он созрел для предложения.

— Рад служить Отечеству, Ваша Светлость, — сдержанно ответил я.

— То-то же, — хмыкнул Меншиков. — А вот некоторые, видать, служить не очень-то и хотят. Видимо, кто-то очень не хочет, — он снова покосился на список акционеров, — чтобы Ваша Светлость приумножили свои капиталы и славу Отечества. Кто-то на Урале возомнил, что может указывать нам тут в столице, как дела делать.

Бинго. Я нажал на две главные кнопки: жадность и тщеславие. Мысль о том, что он может пролететь мимо таких барышей, была неприемлема в его системе координат.

Он поднялся. Вся его напускная ирония слетела.

Передо мной снова был Меншиков-хищник. Энергичный, властный, опасный."

"— Непорядок, — коротко бросил он. — Волю государеву не выполнять — это бунт. Разберемся.

Он прошелся по кабинету, его сапоги тяжело стучали по половицам.

— Завтра же бумаги твои будут где надо. И с подписью какой надо, — он бросил на меня быстрый взгляд. — А с нашими уральскими друзьями… я переговорю. По-свойски. Думаю, они быстро сообразят, что ссориться с нами — себе дороже.

Он больше не сказал ни слова.