Следующие несколько дней Игнатовское стояло на ушах. Нартов и его ученики со слезами на глазах, с нежностью хирурга, разбирали свое хрупкое детище. Каждая шестеренка, рычаг, домик упаковывался в отдельный, обитый изнутри войлоком ящик. Мы готовили к отправке самый странный и самый драгоценный обоз, когда-либо покидавший пределы моего имения. Обоз повезет в сонную, патриархальную Москву модель будущего.

Глава 15

За время моего отсутствия на столе выросла целая гора челобитных, докладных и прошений. Я тяжело вздохнул и, решив перед отъездом разгрести эти авгиевы конюшни, погрузился в чтение.

И чем глубже я зарывался в это бумажное болото, тем отчетливее понимал, что наше процветающее Игнатовское — это лишь крохотный островок в океане дремучей косности и бесправия. Это был срез всего русского технического гения — дикого, зато невероятно живого. Аж радость брала за наших предков. Вот челобитная от посадского умельца, придумавшего новый способ закалки рессор. Он молил об «охранной грамоте», чтобы его секрет не спер какой-нибудь приказчик и не выдал за свой. Вот жалоба от артельного старосты плотников, разработавших хитроумный способ вязки бревен для мостов, — их наработки без зазрения совести присвоил себе казенный инженер. А рядом — откровенная дичь, но дичь по-своему гениальная: «самодвижущаяся телега на силе ветра», «водоподъемный снаряд без лошадиной тяги» и даже «летучий змей».

Я откинулся на спинку стула и протер уставшие глаза. Десятки, сотни идей рождались в головах по всей стране и тут же гибли, утонув в безразличии, воровстве и страхе. Люди боялись творить, потому что плоды их ума были беззащитны. До меня с пугающей ясностью дошло: весь мой промышленный рывок, конвертеры и паровые машины держатся на хрупком фундаменте — на мне, на Нартове, на горстке людей, которых я собрал под своим крылом. Но система не может держаться на отдельных личностях. Рано или поздно меня не станет, и все вернется на круги своя. Чтобы запущенный маховик не остановился, он должен сам себя раскручивать, подпитываясь энергией тысяч таких вот самородков. А для этого им нужно было дать нечто большее, чем деньги и доброе слово. Им нужна была защита, нужен был закон.

Я вышел из кабинета и заметил Магницкого у стола с кульманом (тоже ведь наше изобретение).

— Леонтий Филиппович! — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Зайдите, пожалуйста. Разговор есть. Важный.

Магницкий появился на пороге через минуту. Он был уверен, что я снова позову его корпеть над сметами или расчетами, и уже приготовил свои счеты и грифельную доску.

— Отложите цифры, — я указал ему на стул напротив и устало потер лицо. — Беда у нас, Леонтий Филиппович. И не с железом, а с людьми. С их мозгами.