Кто наблюдал за мной все это время? Предатели из Бесстрашных, охранявшие меня, или Эрудиты, те, что изучали?

Я ложусь сразу, как только из моего лица уходит жар, а из бока боль.

Стоит закрыть глаза, как перед моим внутренним взором возникает образ родителей. Однажды, когда мне было лет одиннадцать, я остановилась на пороге их спальни, чтобы посмотреть, как они застилают постель. Мой отец улыбнулся маме, когда они синхронно разложили простыни и разгладили их. По тому, как он смотрел на нее, я знала, что он ценил ее намного больше, чем самого себя.

Ни эгоизм, ни смущение не помешали ему увидеть ее доброту, как это часто бывает с другими.

Такая любовь может существовать только в Отречении? Не знаю.

Мой отец — рожденный Эрудированным, ставший Отреченным. Ему, как и мне, приходилось нелегко в рамках правил избранной им фракции, но он старался, и, видя истинную самоотверженность, узнавал ее.

Я прижимаю подушку к груди и зарываюсь в нее лицом. Я не плачу. Мне просто больно.

Горе не так мучительно, как чувство вины, но изматывает куда больше.

— Стифф!

Я резко просыпаюсь. Мои руки до сих пор сжимают подушку. Вижу мокрое пятно на матрасе под моим лицом.

Я сажусь, вытирая глаза кончиками пальцев.

— Что случилось?

Явно не случилось ничего хорошего.

— Твоя казнь назначена на завтрашнее утро на восемь часов.

— Моя казнь? Но она… она же еще не разработала правильное моделирование. Она не могла…

— Она сказала, что вместо тебя продолжит эксперименты на Тобиасе, — ответил он.

Все, что я могу произнести — это вздох ужаса.

Я впиваюсь пальцами в матрас и качаюсь вперед и назад, вперед и назад. Завтра моя жизнь закончится. Тобиас сможет продержаться достаточно долго, чтобы сбежать при вторжении Афракционеров.

Бесстрашные изберут нового лидера. Все дела, которые я оставлю, можно легко доделать.

Я киваю. Нет семьи, нет недоделанных дел, нет большого ущерба.

— Я могла бы простить тебя, — признаюсь я. — За то, что пытался убить меня во время инициации. Я, наверное, могла бы.

Мы оба молчим некоторое время. Не знаю, почему сказала ему об этом. Может быть, просто потому, что это правда, а сегодня, именно сегодня, самое время быть честной. Сегодня я буду и честной, и самоотверженной, и храброй. Дивергент.

— Я никогда не просил тебя, — говорит он, и разворачивается, чтобы уйти, но потом останавливается в дверном проеме и говорит:

— Сейчас 9:24.

То, что он сказал мне время — небольшое предательство, а значит обычный подвиг. И я, наверное, впервые вижу в Питере настоящего Бесстрашного.

Я умру завтра. Прошло столько времени с тех пор, как я была уверена хоть в чем-то, так что это похоже на подарок. Сегодня — ничего. Завтра — все, что бывает после смерти. И Джанин до сих пор не знает, как управлять Дивергентами.