— Кто без клинка, хватай туркменский!

Это был их шанс. Они выскочили в коридор, ведущий в куринишхоны, большой двор, где хан устраивал приемы. Путь им преграждали уцелевшие текинцы, не ожидавшие столь яростного отпора. Несколько пистолетов успели перезарядить — Павел и Егор снова стреляли, почти в упор, выбивая копейщиков. Пошли в ход сабли. Это была рубка, резня. Сталь, зубы, кулаки — все пошло в ход. Отчаянная, безумная схватка в узком пространстве. Туркмены, привычные к конной сшибке, не выдержали, побежали, хотя их было больше. Навались они — завалили бы телами.

Пленники вырвались на широкий двор. В середине стояла большая юрта, в которой хан принимал послов кочующих соседей. За ней виднелся тронный зал под дугообразным сводом. Оттуда донеслись испуганные крики.

— К пороховому заводу! Налево! — крикнул Иван Григорьевич, отступая.

— Зачем⁈ — спросил на бегу Павел, но спорить не стал.

Загремели выстрелы с крепостных стен. Многие упали и не поднялись. Остальным удалось достичь дверей пороховой мастерской и погреба. Стоявшие на часах персы-сардары бросились врассыпную при виде окровавленных яростных лиц урусов-берсерков.

Лишь двое схватились за сабли — их убивать не стали, просто отшвырнули в сторону.

Ворвались внутрь, занося на руках раненых. При виде урусов рабочие, перемалывавшие порох в мельнице, застыли.

— Вон отсюда! Все взорву! — как можно страшнее заорал Ступин.

Рабы бросились на выход.

Дверь захлопнулась. Павел привалился к створке, переводя дыхание.

— Зачем, Григорич? — снова повторил он свой вопрос.

— Рискнут на нас напасть, сами погибнем, но взорвем пол- цитадели, — решительно взмахнул разряженным пистолетом старший урус-сардар.

— Смело!

— Это наш шанс продержаться до прихода казаков, — устало пояснил Григорич.

Он огляделся.

— Заваливайте дверь!

— Воды! — стонали раненые.

Их осталось всего пятнадцать на ногах, все с легкими ранами. Остальные — с тяжелыми. Шесть человек. Они потеряли больше половины своих товарищей за несколько минут. У самого Ивана Григорьевича горело плечо — неглубокий, но болезненный порез.

Снаружи снова начались удары в дверь. Яростные, злые.

— Заперлись, собаки! — кричали туркмены. — Сожжем!

Иван Григорьевич расхохотался:

— Ступайте к своему хану и спросите: не хочет ли он полетать над Хивой вместе со своей казной и тупыми наемниками-текинцами!

За дверью взвыли в бессильной злобе.

Кажется, нашелся кто-то умный, сумевший объяснить, где именно спрятались отчаянные урусы.

Откуда-то потянуло дымом.

«Неужели эти идиоты решили нас выкурить?» — мелькнула у Ступина мысль и пропала. Скорее всего горела их бывшая казарма.

Молодой Егор опустился на колени и начал молиться. Многие последовали его примеру.