Мы наблюдали, как огонь методично уничтожает опасное растение, проникая всё глубже под землю, выжигая разветвлённую сеть корней.

Когда последний росток Душегубки превратился в пепел, мы осторожно направились к центру каменного круга.

Деревья Светобоя окружали древнее капище, их кора мерно пульсировала, словно живое сердце. В полумраке мне показалось, что по стволам пробегают слабые вспышки синеватого свечения. В центре находилась полуразрушенная постройка с давно провалившейся крышей и частично обрушенными стенами.

— Что это за место? — прошептала Полина, обхватив себя руками, будто в неожиданном ознобе.

Я не ответил сразу, пристально рассматривая высоких вытянутных идолов, расставленных полукругом вокруг постройки. Мерзкие фигуры, высеченные из дерева, представляли собой искажённые человеческие тела с непропорционально большими головами. Глубоко утопленные глазницы, оскаленные рты, извивающиеся отростки вместо рук — всё это создавало ощущение древнего ужаса. Вот только я чувствовал далеко не ужас…

— Это точно не славянские боги, — заметил Тимур, морщась. — Я не узнаю ни одного известного символа.

— Потому что это не боги, — процедил я, чувствуя, как внутри поднимается волна чистой ярости.

Я видел такое прежде. В моём прошлом мире мы выжигали подобные капища дотла…

Василиса осторожно заглянула в разрушенную постройку и отшатнулась:

— Здесь жертвенные ямы! — голос геомантки дрогнул, выдавая волнение. — Полные углем, костями… и не только животных. Кажется, здесь были человеческие жертвоприношения.

Федот перекрестился:

— Говорили старики, что одно из колен мещёров поклонялись тёмным тварям. Значит, правду говорили.

Скальд беспокойно каркнул, перелетая с дерева на дерево.

— Культ Алчущих! — прошипел я сквозь зубы, вытаскивая глефу из-за спины. — Просить милостей у тех, кто может лишь отнимать, — чистое безумие.

Не дожидаясь реакции остальных, я двинулся к первому идолу. Глефа со свистом рассекла воздух и вошла в самое основание. Раздался неприятный скрежет, и уродливая фигура пошатнулась и рухнула. Я перешёл ко второму идолу, затем к третьему, методично уничтожая каждую мерзкую статую. С каждым ударом я чувствовал, как отпускает внутреннее напряжение.

— Прохор! — окликнула меня Василиса. — Что ты делаешь? Это же историческая ценность!

Я даже не обернулся, продолжая разрубать очередного истукана.

— Это не ценность. Это — зло, — отрезал я, собирая обломки в кучу. — Тимур, сожги это.

Пиромант удивлённо приподнял брови, но спорить не стал. Его руки вспыхнули оранжевым огнём, и через мгновение куча обломков превратилась в миниатюрный костёр. Дерево начало трескаться от жара, распространяя вокруг гнилостный запах.