– Ещё раз говорю, этого добра в Долине до жопы. А ты у нас один, надежда литературы. Пиши давай, твори, решай свои проблемы. А ещё, самое главное, не забудь про бумажку: мол, нашёл эту дуру в парке под кустом и несу сдавать в родную милицию. Внизу – ФИО, дата, подпись, место проживания. Каждый раз, как выходишь со стволом, не ленись, пиши по новой, чтобы свежая дата была. Сам знаешь: чем больше бумаги, тем чище задница… Ну что, брат, может, нам по пути? Я сейчас в ГДР…[93]

– «Мне в другую сторону», – рассмеялся Краев и протянул ему руку. – И ещё раз спасибо. Это для меня сейчас – как в бою, когда «рожком» выручают… Ну, бывай.

– Постой, – мягко придержал его Борода. – Тебе сны снятся? Про Афган?..

– Нет, брат, – тихо ответил Краев. – Не снятся. Ни про Афган, ни про баб, ни про что другое. Темно как у негра в жопе.

– А мне снятся. – Коля убрал руку с его плеча. – Каждую ночь, цветные. Джунгли зелёные, кровища красная, повстанцы чёрные… Есть там племечко одно людоедское – атси. Так они перед тем, как на праздник кого-нибудь съесть, человека живьём отбивают, точно свиную котлету… дубинами… все кости ломают, чтобы мясо было нежней… выдерживают сутки-двое, а потом в глине запекают.

Эх… Ладно, брат, извини. Я об этом ни с кем не говорю, вот и… Ну всё, давай. Может, ещё когда встретимся…

«Эх, брат…» Краев снова пожал протянутую руку и вылез из гостеприимного джипа. Закрыть бы глаза и ехать, подрёмывая под уютное ворчание дизеля, – долго-долго… Прямо туда, где на старом паркете – квадраты пыльного солнца…

Дома он осмотрел наган, разобрал, почистил, поприцеливался, погрел в руке. Ствол и правда был хорош, в отличном состоянии, патроны ему под стать, без каких-либо окислов на капсюлях.

Хоть сейчас бери и жми на спуск. Не подведёт.

«А подведёт – Бороду предъявами закидаю…» – идиотски рассмеялся он про себя. Не так страшен конец, как его ожидание. С ума спятить можно.

«Так, может, всё-таки не тянуть кота за хвост?..»"

"Краев зримо представил себе судорожные хлопоты Рубена с Тамарой, нашествие в квартиру милиции – и преисполнился отвращения. Потом перед умственным взором нарисовался тот самый котище. Огромный, рыжий и наглый. С длинным извивающимся хвостом…

«Тьфу, брысь!»

В комнате у него был старый шкаф с зеркальной дверцей посередине.

Маленький Олежка любил забираться в него, как в таинственную пещеру. Мама, располнев и подурнев к старости, однажды заставила выросшего сына снять зеркало и переставить физиономией внутрь. Говорила, ей было очень уж тошно смотреть на собственное отражение. После её кончины Краев вернул зеркало на штатное место – по просьбе жены, да так и оставил, чтобы ненароком не выйти на улицу в футболке задом наперёд или наизнанку (водилось за ним такое, особенно в периоды творческого экстаза).