Только ты можешь представить себе эту сумму, Лиль? Мы хоть и живем не в столице, но такие траты нам не потянуть.

— Сколько, мам?

— Семь тысяч долларов.

Никогда не задумывалась над тем, сколько стоит свобода. А ведь даже она имеет цену. И пусть кто-то продолжит твердить, что Рай может быть и в шалаше, я рассмеюсь ему в лицо. Да, возможно так и есть, если в шалаше помимо покрывала, на котором можно спать, еще припрятаны зеленые бумажки, ценящиеся гораздо выше человеческих жизней.

Когда есть возможность заплатить за срочную операцию, а не искать денег по знакомым. Когда знаешь, что завтра у тебя будет чем позавтракать, а не делить пакет гречки на несколько дней, когда проснешься утром с твердой уверенностью, что тебя не выгонят на улицу, как ненужную собаку, жить становится легче. Дышать проще. Деньги не приносят счастья, но эти шелестящие бумажки придают уверенности. Той самой, которой у нас сейчас не было. Да и никогда раньше тоже.

Я всегда донашивала одежду за соседскими ребятами, или мама приносила заграничные вещи из гуманитарной помощи. Но мне было не зазорно их носить, никто никогда и не тыкал в это носом. Спасибо, соседи нам достались человечные. Более человечные, чем родная семья, которая сейчас, не стыдясь, собиралась подселить к нам абсолютно чужих людей. И дело даже не в том, что я против людей в принципе, дело в том, что так не поступают, имея за плечами не одну недвижимость. Это неправильно, омерзительно и бессердечно.

— Я не знаю, где мы возьмем такие деньги, Лиль, просто не знаю.

— Я могу попробовать взять кредит, — предложила я, — правда на такую сумму вряд ли стоит рассчитывать, с моей зарплатой мне дадут минимальный. Но можно поспрашивать знакомых…

Глупо… конечно глупо. Это каких знакомых нужно иметь, чтобы занять семь тысяч долларов? Да и отдавать я потом буду черти сколько.

Мама тяжело вздохнула и, опомнившись, снова подтолкнула мне чашку с чаем.

— Кушай, Лиль, это не твои проблемы.

— Что значит не мои проблемы? Мам, это наш с тобой дом, и позволить чужим людям потеснить нас нельзя. Сколько у нас есть времени?

— Две недели, — глухо произнесла мама, добавляя в чашку с чаем две ложки сахара.

Две недели. Четырнадцать дней. Разве может холоп за такой срок стать Царем? Ответ маячил перед глазами, а мысли разрывали мозг еще часа два после того, как мама ушла в свою комнату.

Я помыла за собой посуду, отчаянно желая заткнуть уши, чтобы не слышать за стенкой тихого плача родительницы. Сердце кровью обливалось от неспособности помочь. Что сделать? Где найти деньги? Не в стриптизерши ведь подаваться!

С роем вопросов я улеглась в кровать, кутаясь в одеяло. Холодно было не только снаружи, но и внутри. Ледяной такой озноб безнадежности.

Мобильный зазвонил как раз, когда мне почти удалось уснуть.