Горячо, потому что видел её боль, холодно, потому что она могла с ней справиться, а я не мог.

Добровольно отказаться от неё я тоже был не в силах, и в мою дурную голову пришёл извращённый план. Мне казалось, что девчонка сама будет держаться от меня подальше, если поймёт, что у меня полно баб, которые по щелчку пальцев готовы ради меня на всё. Пусть я один знаю, что не ради меня, а ради денег, возможностей, которые они могут дать.

Макс и Мила удивлённо уставились на меня, когда я сорвался и побежал за Алёной, противореча собственному замыслу, теряя всё своё хвалёное хладнокровие, зная, что потом буду до скончания веков слышать издёвки в свой адрес от Макса.

– Чёрт, клянусь, Клим, я был уверен, что у тебя вместо сердца батарейки. Ну знаешь, как у вибраторов. Ты ж кроме желания потрахаться других-то и не испытывал никогда.

– Заткнись, Макс. Просто заткнись, – цедил я сквозь зубы.

Это была паранойя, мысли всё время о ней. О коже её, о том, как она смотрит на меня, открыто и честно, о её губах, которые на вкус как малина, и которые хотелось сминать поцелуями, о тонких прохладных пальцах, что так трепетно касались моей кожи.

Вечером в клубе Мила что-то делала со мной, а у меня даже не вставал на неё.

Красивая она, конечно, статусная тёлка, на которую друзья пускают слюни, ну за исключением тех, кто уже её имел. Знает, какую вилку держать, когда подают рыбу, знает, что сказать, когда интересуются мировой политикой. Но эмоций никаких не вызывает. Почти как покупка авто. Первое время ты радуешься новой игрушке, а потом охладеваешь и хочешь новую.

Мы сидели в убогом ночном клубе, её упругая задница выделывала восьмёрки на моём паху. Длинные чёрные ногти царапали кожу под рубашкой. Белым шумом до меня доходили те непристойности, что произносили пухлые опытные губы, касаясь моего уха. И мне оставалось лишь запивать свою тупость алкоголем. Не испытывая абсолютно ничего кроме омерзения к себе.

Боролся с желанием спихнуть её с колен, бросить всё и пойти к Алёне, где бы она сейчас ни была. Дома или на базе. Не знаю, что бы я делал. Прощения просил, на коленях ползал, объяснял, что не достоин её? Она это и так знает.

Не заметил, когда Мила замерла и отстранилась.

–

Клим, ты вообще живой? У шестидесятилетних уже давно стояло бы после моих манипуляций.

Снова глотнул обжигающий напиток, не отпускало.

–

Трахни уже свою спортсменку, и всё пройдет. Или меня трахни, в конце концов.

«Моя спортсменка». Как дурак прокрутил эту мысль в голове и улыбнулся сам себе. «Моя» – что-то сладкое было в этом слове, вкусное. Хотел, чтобы она была моей. И даже не возражал, чтобы и она ко мне так относилась.