Услышав это, я резко оборачиваюсь к юристу, хмуро бросаю:

- Мне ничего не нужно!

Господи, да одно лишь слово «содержание» дико оскорбительное. И при этом - честное. Ведь так и есть. Все эти годы я была содержанкой, которая воображала, что посвятила свою жизнь мужу. А теперь… теперь мне предстояло осознать себя в новом качестве. Как бы ни крутились в голове навязчивые мысли о том, что, быть может, поступила неверно.

- Ваш муж так не считает, - безразлично подергивает плечами адвокат.

А у меня на уме лишь один вопрос - почему? К чему эти щедроты? Попытка откупиться от беременной жены или… все же что-то иное?

Но этого я уже не узнаю.

Ведь сама хотела того покоя, который исключает отныне любой контакт между нами.

- Если хотите, можете отдать все на благотворительность, - добавляет адвокат, будто расценил мое молчание как попытку придумать, на что бы мне потратить халявные деньги.

Но меня волнует совсем другое.

- И что… Ян не намеревается препятствовать нашему разводу? - интересуюсь безразличным тоном, а внутри что-то будто бы рвется.

- Никоим образом, - уверяет меня юрист и я рассеянно ему киваю:

- Прекрасно.

Когда он уходит, а я остаюсь одна, ловлю себя на том, что не знаю, чем занять руки.

И мысли, которых слишком много и все, как одна - болезненные. Совсем не то, что мне сейчас нужно.

Элеоноры дома нет. Моя несдающаяся бабушка с пылом подростка ускакала на свидание с тайным поклонником несколько часов назад. Ее готовности с головой нырять в любовные приключения можно только позавидовать.

Я подхожу к начатой картине, пытаясь оценить ее сторонним взглядом, понять, что стоит усовершенствовать. И сознаю вдруг - ничего трогать не нужно. Она идеальна такая, какая есть.

В виде этого черно-белого наброска с дрожащими линиями, несовершенными, но честными.

Руки опускаются, и я буквально падаю на диван. В доме стоит поразительная  тишина, нарушаемая лишь тиканьем старомодных часов, совсем не вписывающихся в ультрамодную обстановку квартиры.

И я вдруг понимаю, что эта тишина меня пугает. Потому что она не только вокруг меня, она - внутри.

- Ну как ты тут?

Элеонора врывается в дом, словно резкий порыв ветра в застоявшийся воздух пустыни. Когда вижу ее, раскрасневшуюся и с озорным блеском в глазах, сознаю, что тоже еще жива.

- Я… не знаю, - признаюсь честно, понимая, что, кажется, все это время так и просидела на диване неподвижно. А сколько его прошло? Полчаса? Час? Вечность?

- Не нравишься ты мне, - произносит бабушка, присаживаясь рядом. - Знаешь что? Уехать тебе надо! Отдохнуть от всех. Не подумай, что я хочу от тебя избавиться - упаси Боже! - но, быть может, смена обстановки пойдет тебе на пользу?

Замечаю, как она кидает встревоженный взгляд на мольберт позади меня. Да уж, эти «Страхи» могут напугать кого угодно.