— О?"

"Я надеялась, что это прозвучало как: «О, да?», а не как: «О, я забыла тебе сказать. Мы расстались месяц назад, потому что он трахался со своим боссом, пока я ухаживала за больным отцом. Но эй! Теперь я тоже трахаю своего босса. Круговорот жизни, так сказать».

— Звонил мне на сотовый. Спросил, могу ли я сказать тебе, чтобы ты вернулась к нему. Уверен, что ты уже это сделала, но просто подумал, что ты должна знать. Мы увидимся с ним в эти выходные?

Папа дотянулся до полупустой тарелки супа и доел остатки. Ему нравился Милтон. Каждый раз, когда я спрашивала его, почему, он отвечал: «Потому что Милтон достаточно умен, чтобы любить мою дочь».

— Трудно сказать, пап. Мы оба очень заняты работой.

Это разрывало меня на части. Я ненавидела обманывать отца, но мне была противна мысль, что правда причинит ему еще большую боль.

Как только моя голова коснулась подушки, я заплакала. Не просто заплакала, а разразилась потоком слез и соплей от жалости к себе. Полный набор.

Я не была плаксой. Плакала в тот день, когда умерла мама, и несколько раз после этого, например, в день, когда у меня начались месячные, а ее не было рядом, и после того, как я украла бумажник. Но сегодня вечером мне казалось, что весь мир лежит на моих плечах, и мне хотелось сбросить его или позволить ему похоронить меня под собой.

Обычно после того, как проплакал часами, всегда спишь, как убитый. Это случилось со мной в ночь после смерти матери. (В ту ночь, когда ее не стало, я не могла сомкнуть глаз — слишком боялась, что мир рухнет, если закрою глаза.) У страдания есть свой способ потянуть тебя вниз и утопить в нем. Сладкий и удушливый, как колыбельная, убаюкивающая тебя.

В ту ночь я спала, как младенец.

Жизнь в одиночестве была выбором, который я сделал с радостью.

Альтернативой была жизнь во лжи, а я не лгал и не воровал — с тех пор, как и то, и другое взорвалось у меня перед носом впечатляющим образом. Хотя у меня была машина, я каждое утро ездил на работу на метро. А поскольку все в моей семье в течение последних трех поколений имели личных водителей, меня считали паршивой овцой в семействе. К счастью, семейство уменьшилось и почти не существовало, так что мне не на кого было производить впечатление.

Кроме того, мне нравился запах мочи и общая нищета суровой городской жизни. Это напомнило мне, что я был удачливым ублюдком, даже в те дни, когда чувствовал, что Бог — если он существовал — взял за правило пускать мои планы псу под хвост.

По дороге на работу я думал о том, что заставило меня в пятницу затащить Джудит в комнату энергообеспечения и трахнуть в рот, что могло послужить массовому отключением электричества в одном из самых больших небоскребов Нью-Йорка. Моя сперма определенно не должна была находиться рядом со всеми этими электрическими выключателями.