Но это лицо отличалось необычайной красотой, холодной и жестокой.

Когда он достиг нижнего, последнего пролета лестницы, Эванджелина поняла, насколько он разгневан. Ужасно разгневан. Лицо его было свирепым, глаза сверкали по-волчьи. Это зрелище мгновенно вывело Эванджелину из транса, когда его длинная рука без перчатки упала на плечо графини.

Графиня вздрогнула и замерла.

— Гэвин, — сказала она, произнеся его имя почти шепотом, — хорошо, что ты пришел поприветствовать наших гостей.

— Неужели?

Резким движением он отстранился от ее руки, губы его брезгливо искривились. Она вздрогнула, но продолжала говорить, и голос ее был полон притворной веселости, будто она была обычной хозяйкой, приветствующей обычных гостей, а не графиней, обращенной беззащитной спиной к убийце своих родителей.

— Это леди Стентон, — сказала она. — Ее губы растянулись в неуверенной улыбке. — А это ее прелестная дочь Сьюзен Стентон.

Эванджелина с трепетом ожидала, когда представят ее, но ее имя не прозвучало.

Ввиду испугавшей ее опасной улыбки их хозяина она, пожалуй, скорее испытала облегчение, чем сочла это оскорбительным. Но Сьюзен, все еще не надевшая очков, сделала слабый жест рукой, указывая туда, где стояла Эванджелина.

— Мисс Пембертон, она с нами.

Волчий взгляд Лайонкрофта замкнулся на Эванджелине. Голова его повернулась к ней так быстро, что она едва уследила за его движением.

Пойманная его взглядом как в ловушку, она не могла ни вздохнуть, ни моргнуть глазом.

Он расправил плечи, губы его напряглись. Теперь он походил не на волка, а на льва. И потому казался еще опаснее."

"У него были запавшие глаза, будто он плохо спал. Десятками лет. И все же его взгляд был темным и быстрым, будто ничто столь тривиальное, как бессонница, не могло помешать ему оглядывать ее с головы до ног и преследовать, если бы ей вздумалось бежать.

Она не могла бежать. Она не могла даже двинуться с места. Не могла заговорить. Она была способна только беспомощно смотреть на него широко раскрытыми глазами. Он отвечал ей пристальным взглядом. Теперь он смотрел только на нее и исключительно на нее. Его глаза казались теперь жесткими и решительными. Даже пламя свечей не отражалось в них. Уголки его губ дрогнули в улыбке, скорее свирепой, чем дружелюбной.

— Гости.

Он произнес одно это слово, запоздалое эхо более раннего высказывания графини, и, казалось, от него заструился наэлектризованный воздух, покалывая их всех необузданной яростью.

— Я вижу.

На этот раз графиня повернулась к нему, хотя ее глаза не встретили его взгляда.

— Не обсудить ли нам наши частные дела наедине? Неуверенность в ее тоне сводила на нет упрек, прозвучавший в словах.

Он повернулся к графине. Освободившись от гнета его взгляда, Эванджелина отчаянно вздохнула.