Бородулин тихо радовался – смял-таки он Степана. Вбил чужими руками в землю, и тот уже не поднимется. А если даже докопаются и раскроют, кто это сделал, сам он ни при чем – чист. В протоке не был и веслом там не размахивал.

«По рукам вздумал меня ударить. Ах, удалой выискался. Меня еще никто по рукам не бил и не ударит. Я еще в Малинной повластвую, на все остатние деньки». Думалось об этом Бородулину легко и с той тихой радостью, которая согревала ему жизнь. Не признаваясь самому себе, он боялся Степана, потому что не мог его подмять под себя, как не мог всю жизнь подмять Елену. Но теперь он снова перехитрил судьбу и оказался наверху. Жизнь в Малинной пойдет прежняя, и власть его невидимая останется в целости. Тряхнули, она качнулась – и устояла.

Бородулин отодвинул пустую чашку, сморщился, перемогая тяжелый дух во рту, и вздрогнул от внезапного шороха за спиной. Настороженно оглянулся.

Придерживаясь высохшими руками за стенку, к нему подвигалась жена. Голова у нее вздрагивала, и седые космы шевелились на белой рубахе. Морщинистое лицо застыло, как на иконе, лишь линялые узкие губы что-то шептали. Чем ближе она подвигалась, тем слышнее становились слова:

– Люди… люди… Смотрите на него… Он убил… он…

– Ты чего буровишь? А ну давай на место!

Но она не испугалась. Отныне его голос для нее не существовал. Страх, цепко державшийся столько лет, разорвался, и она наконец-то освободилась от него, на самом краю смерти. Перебирала по стене руками, коротко переставляла вздрагивающие ноги, подвигалась вплотную, и яснее, громче звучал шепот:

– Люди… Смотрите…

Шепот выскальзывал за стены дома, набирал силу и катился по деревне, с грохотом ударяясь в крыши. Если люди услышат… Бородулин вскочил с табуретки, перехватил легкое, исхудалое тело – все, что осталось от Насти, – утащил жену в темную комнатушку, бросил на кровать.

– Молчи, стерва! Убью!

Но она этих слов уже не слышала. Впала в забытье. Лишь трепыхались тонкие ноздри заострившегося носа, показывая, что в теле теплится жизнь.

И все-таки Настя вырвалась из-под бородулинской власти. Освободившись от страха, в забытьи, задышала ровнее и вдруг улыбнулась блеклыми губами…

Бородулин попятился. «Не страшно. Не страшно, – пытался успокоить он самого себя. – Помрет не сегодня завтра. Не страшно. Главное, чтоб кому не сболтнула. Не страшно»."

"Отвернулся, чтобы не видеть тихой улыбки, вышел на улицу и прислушался. Деревня спала – был самый сладкий час раннего утра. Никто от грохота, прокатившегося по крышам, не проснулся – не такой грохот нужен, чтобы проснуться. Да и не было никакого грохота – поблазнилось. «Не страшно. Не страшно». Присел на крыльцо и долго сидел, глядя на полыхающую зарю и на выползающее из нее солнце.