«Господи! Отзовись! Облегчи душу, Господи!»"

"Боязно оглянуться – чернота за спиной. Засосет в свою беспросветную середину, задавит. Александр пополз на коленях – ближе к иконам, ближе к спасительному пламени свечи. Чернота тащилась следом и с плеч не соскальзывала – давила. А за ней, за стенами дома, на берегу Незнамовки, отмывали лопасть весла тряпкой, намоченной в бензине. Александр знал, что сделали этим веслом, видел своими глазами, когда выплывал сегодня из протоки. Надо же было именно сегодня собраться за ежевикой. Приткнул лодку к берегу, ухватился за кусты и зажмурился – только бы не видеть весла, которое то поднималось, то опускалось. Но уши заткнуть не мог и глухие удары слышал. Каждый отзывался в нем раздирающей болью. А дальше, будто затмение накатило. Александр и сейчас не мог понять – как случилось. Перегнал лодку на другой берег протоки, задернул ее в кусты и бегом побежал в деревню. Побежал, словно чуткий зверь, неслышно, не обломив ни единой ветки. Думал, что в деревне поднимет людей, расскажет о случившемся в протоке, но вместо этого проскользнул в свой дом и заперся на крючок.

«Господи! Неужели они убили его?! Я не виноват, Го-о-спо-ди-и!»

На лопасти весла не осталось ни единого пятнышка крови. Теперь она пахла бензином.

Александр снова пополз к иконам, исступленно вскинул голову. Назад пути не было, даже оглядки назад не могло быть – там чернота. Только вперед, вверх, к вытянутому, узкому пламени. Разгорись, озари, освети! Полыхни, отбрось черноту с плеч и дальше, за стены дома. Если будет светло и плечи станут свободны, значит, прощение получено, значит…

Желтое пламя качнулось вправо, влево и – его не стало. Капля растопленного воска доползла до низа свечи и замерла, остывая и твердея. Сизый дымок помаячил изгибистой лентой и растворился. Чернота сомкнулась. Александр, не в силах сдержать ее тяжесть – рухнул на пол и раскинул руки, словно его положили на крест.

Бородулин хлебал вонючее варево. Размешивал его оловянной ложкой, сохранившейся еще с войны, насильно запихивал в рот зеленую жижу, икал, вытирая рукавом рубахи слезы, отдыхивался и снова принимался за свою еду. За долгие годы он так и не привык к зелью – всякий раз, когда приходило время хлебать его, мучился и проклинал все на свете. Не только физическое отвращение маяло Бородулина, еще сильнее – то, что он вынужден насиловать себя сам, чтобы до конца выдерживать марку больного человека. И будет ее выдерживать до последних дней, значит, и глотать ему зеленую жижу, икать и вытирать слезы до самой могилы. Отказаться и скинуть с себя немилую ношу он бы никогда не посмел.

Петр и два городских мужика были уже далеко. Из деревни они уехали на машине с потушенными фарами, и заметить никто не мог. Все шито-крыто, а концы – в воду.